Дочь бутлегера - Маргарет Марон

Однако отца не было.

Его совсем не обрадовало то, что я поступила на юридический факультет, а с тех пор, как я заявила о своем намерении бороться за место судьи, отец и вовсе не желал иметь со мной дело. Единственная дочь после длинной череды сыновей, я, по его мнению, должна была носить кружевные платья и туфельки до тех пор, пока не выйду замуж за мужчину, который будет лежать ниц перед моим пьедесталом до конца моих дней. Отец клянется, что никакого шовинизма здесь нет, но на самом деле ему просто не нравится, когда дамы вмешиваются в политику. (В этом папа похож на Джесса Хелмса. И тот, и другой ни разу в жизни не встречали женщины. Для них все лица женского пола являются дамами, если только речь не идет об особах легкого поведения, но в этом случае они называются другими именами.)

Я стараюсь не забывать о том, что отец уже очень пожилой человек, представитель прошлой эпохи. Сам он называет это неуважением. Знакомые говорят, что я пошла в него, а не в мать, — еще одна причина, по которой после смерти мамы я осталась жить в городе с тетей Зелл и дядей Эшем. Это позволяет нам избегать постоянной ругани. Так я могу оставаться вежливой и почтительной.

БОльшую часть времени.

После того как организаторы собрания устранили свист микрофонов, все пошло своим чередом: приветственное обращение президента Демократической женской ассоциации, благословение священника пресвитерианской церкви Коттон-Гроува, затем короткое выступление нашего депутата в Палате представителей. У него гарантированное место. В наших краях, если вернуться к корням, еще очень много фермеров, а девяносто процентов фермеров округа Коллтон, когда дело доходит до местной политики, поддерживают демократов.

Мы дали клятву верности перед знаменем, затем спели хором «Боже, благослови Америку». Этот гимн обычно вызывает у меня противоречивые чувства. Неприятные воспоминания о школьных собраниях смешиваются с ощущением уюта, оставшимся с далекого детства, когда слова «сквозь ночь, озаренную негасимым светом» ассоциировались со светом лампы в коридоре, чей свет проникал в мою спальню через щель в неплотно закрытой двери.

Все кто занимал выборные должности, в том числе Перри Бирд и Гаррисон Гобарт, встали под гром аплодисментов, после чего председатель окружного отделения Демократической партии в течение семи минут зачитывал обращение Гарви Гантта, собиравшегося на предстоящих выборах бороться за место в Сенате с Джессом Хелмсом. Речь начиналась с выражения сожаления по поводу того, что в этот вечер Гарви не может быть вместе с нами. После этого кандидаты принялись по очереди подходить к микрофону, установленному перед раздаточным столиком. Претенденты на места в масштабах штата получали по пять минут, в масштабах округа — по три.

Шериф Боумен Пул говорил всего две минуты. Он обвел две с лишним сотни верных приверженцев партии добродушным взглядом, которому тем не менее никогда не удается полностью скрыть бдительную настороженность пастушьей овчарки, и сказал, что ценит постоянную поддержку и постарается вновь ее оправдать. Боу как никто другой умеет разыгрывать роль безмятежного пожилого папаши, но он руководит современным управлением полиции. Его помощникам приходится постоянно совершенствовать профессиональное мастерство в местном колледже, а сам Боу не пропускает ни одного специального семинара, которые устраивает управление полиции штата в Роли. Боу Пул будет избираться шерифом до тех пор, пока он этого хочет. Когда он отошел от микрофона, его обступили со всех сторон желающие пожать ему руку.

Окружные судьи в списке кандидатов стояли где-то в самом низу, даже несмотря на то, что наш юридический округ объединяет три административных. (В избирательных бюллетенях мы идем после шерифа, но перед секретарем суда, регистратором смертей, коронером и окружным маркшейдером.) Мы не можем давать предвыборные обещания и высказываться по тем или иным вопросам. Нам остается только излагать биографию, рассказывать о своем опыте работы на юридическом поприще и обещать поддерживать законы нашей великой страны.

На первичных выборах мне противостояли трое мужчин. Один из них, Лютер Паркер, высокий нескладный прокурор из соседнего округа, внешне чем-то напоминал Авраама Линкольна, если бы тот стал чернокожим и сбрил бородку. Двое других были белые: жирный прокурор из Уиддингтона и ретивый молодой помощник окружного прокурора из Блэк-Крика с хорошо поставленным приятным басом — его голос почти заставлял слушателей забыть о том, что ему не о чем сказать. Гаррисон Гобарт дал понять — разумеется, неофициально, — что он поддерживает помощника прокурора, «который, как и я, знает, в какую сторону должен идти закон».

Очевидно, ни один из нас четверых не мог получить на первичных выборах абсолютного большинства. Я предположила, что двое белых мужчин, скорее всего, выведут из строя друг друга. Ну а если все мои родственники проголосуют за меня, а Паркер соберет изрядную долю голосов чернокожего населения, во второй тур пройдем мы с ним. Тогда начнется настоящая гонка. Насколько мне было известно, в Коллтоне единственной женщиной, избранной на административную должность окружного масштаба, до сих пор была мисс Калли Йилвертон, наш регистратор смертей, да и та в каком-то смысле унаследовала эту должность от отца, который впервые был избран на нее где-то в 1932 году.

Но из одного того, что демократы меньше республиканцев обращают внимание на пол и цвет кожи кандидата, еще не следует, что они вообще не учитывают оба этих фактора, когда заходят в избирательные кабинки.

Я белая, но я женщина.

Паркер мужчина, но он негр.

Я одинокая, и у меня есть кое-какое грязное белье, которое я бы предпочла не трясти на публике.

Паркер добрый семьянин с безукоризненной репутацией.

Наше профессиональное мастерство будут сравнивать в самую последнюю очередь; но, черт побери, так обстоит дело на любых выборах, так почему же выборы судей должны в этом чем-то отличаться?

После пяти строф «Демократы неудержимо идут вперед» — нашего окружного гимна, который исполняется на мотив «Была у старика Макдональда ферма» — вечер завершился на волне воодушевленного оптимизма. До ноября было еще очень далеко.

Мои соперники — белые близнецы разошлись по залу; почти все негры толпились вокруг Лютера Паркера или представителей Гантта; однако, как я уже говорила, я окончила школу Западного Коллтона, поэтому здесь я чувствовала себя как дома. Мои знакомые были в восторге от того, что я решила бороться за должность судьи.

Мне пожимали руку, меня дружески похлопывали по плечу, отчитывали за то, что я так редко заезжаю домой, уверяли, что я день ото дня хорошею, и спрашивали, когда я наконец прекращу разбивать сердца и остепенюсь.

Есть вещи, которые не изменятся даже за восемнадцать миллионов лет.

Я мысленно пожимала плечами, говорила то, что от меня хотели услышать, пожимала руки и хлопала по плечу до тех пор, пока вдруг не оказалась в объятиях высокого привлекательного мужчины с серебристыми прядями в густых черных волосах.

Джед Уайтхед.

— Крошка Дебби, — просиял он.

Вокруг его глаз и губ тотчас же сложились веселые морщинки. Джед никогда не дает мне забыть то время, когда я была пухленьким подростком, с аппетитом уплетавшим пирожки с творогом, которые Дина Джин специально оставляла в холодильнике в те дни, когда я приходила к ним сидеть с ребенком.

— Я хотел сказать, что мне понравилось твое вчерашнее выступление, но ты уехала слишком быстро.

Вчера я выступала перед собранием государственных служащих, и все прошло очень хорошо. Особенно вторая часть, которая состояла из ответов на вопросы.

— Мне нужно было вернуться в суд, — сказала я.

Это была правда.

Освободившись из объятий Джеда, я вежливо улыбнулась кому-то, кто тоже требовал моего внимания.

— И я очень сожалею, что мы с тобой разминулись.

А это уже была ложь.

Я видела, что Джед был в зале, и заметила, как после окончания моего выступления он пробирается ко мне, и именно поэтому удрала быстрее, чем это требовалось.

Здесь, в школьном буфете народ начинал редеть. В свете сгущающихся сумерек было видно, как люди расходятся к своим машинам. Обменявшись любезностями с организаторами встречи и партийными функционерами, я тоже направилась к выходу, где стоял мой брат Сет, разговаривавший со знакомыми. Схватив за плечо, Сет привлек меня к себе.

— Малышка, ты была просто великолепна, — похвалил он.

Вдруг почувствовав бесконечную усталость, я прильнула к его уютной туше. Нас с Сетом разделяют еще пять братьев, но мы с ним всегда были особенно близки.

— Эй, прими мои поздравления, Джед, — продолжал Сет.

Только сейчас я заметила, что Джед стоит прямо у меня за спиной.