Крысолов - Михаил Ахманов

Под конвоем директрисы я направился к воротам лагеря, украшенным фанерным солнышком с широкой лукавой улыбкой. Минут через двадцать подкатил “газик”, а в нем — молодой лейтенант УГРО, шофер, фотограф и два сержанта. Лейтенант оказался парнем распорядительным: одного подчиненного оставил у лагеря, дабы сопровождать высокое питерское начальство; другой был отправлен в обход по ближним и дальним соседям — не слышал ли кто пальбы, не видел ли подозрительных рож под стрижкой бобриком; ну а все остальные, включая меня, погрузились в “газик” и отправились к фазенде.

Пока протоколировался мой отчет в расширенной версии (приехал, открыл, вошел, а там…), пока фотограф, резво подпрыгивая и приседая, щелкал снимки с крыльца и через окно, пока сержант, вернувшийся с обхода, докладывал о скромных результатах (не знаю, не видел, не слышал) — словом, пока крутилась вся эти кутерьма, миновала пара часов. Лейтенант отправил водителя в лагерь, справедливо решив, что питерским гостям не одолеть колдобистой лесной дорожки на “Жигулях”;

"газик” взревел и вскоре вернулся с новой командой сыщиков: остроносый, два эксперта в штатском и, разумеется, еще один фотограф. Меня опять допросили с пристрастием, засняли на пленку виды снаружи и изнутри, очертили мелом контуры трупа, собрали в пробирку засохшую кровь, нашли и осмотрели пулю, потом перенесли Сергея в “газик” и приступили к совещанию. Участников было четверо:

Иван Иваныч, его эксперты и лейтенант. Я болтался у калитки и смог уловить немногое: “Дней десять тут пролежал… Стреляли из “Макарова”, в висок… Казанские?.. Сомневаюсь. Свидетель (взгляд в мою сторону) упоминал о вишневом “мерсе”… Думаете, связь имеется?.. Почему же нет? Знакомый почерк — “Макаров” и приметная машина… Ну, машину тут никто не видел… В городе видели, значит, связь была… Выходит, Танцор?.. Возможно… А он откуда? У нас тут казанские плясуны, а о танцорах не слышно… Да все оттуда, лейтенант. Из новых, из отколовшихся… Тот еще отморозок!..”

Тем временем к моей калитке подобрался хмурый пожарник Петрович с зятем, супругой Клавой и десятком взбудораженных односельчан. Выглядели они как стадо лосей в преддверии массового отстрела. Петрович дернул меня за рукав:

— Слышь, Димыч, чего случилось-та? Вовка-сержант сказывал — убили кого?

— Убили, — подтвердил я, протягивая Петровичу сигареты. Это было непременным ритуалом, маленькой данью, снимаемой с городских. Он прикурил от моей зажигалки, выпустил струйку густого дыма и произнес:

— Убили, значитца… А кого?

— Серегу помнишь? Который у меня тут с дочкой жил? Прошлый год и позапрошлый?

— Его, что ли? — Петрович поскреб в густой бороде. — Вот, б.., убивцы! Ха-ароший ведь был мужик… В прошлом годе мы с ним пиво на станции пили… — Тебе все пиво да пиво! — прошипела тетка Клава, но, развернувшись в мою сторону, тут же сменила тон:

— А дочка ихняя где? Такая шустренькая, масенькая, чернявенькая… Никак и ее?..

— Без дочки он был, — откликнулся я. — Дочка, наверное, в городе.

Тетка Клава, доброй души человек, пригорюнилась.

— Теперь безотцовщиной вырастет… ой, вырастет! Чего ж на верхах-то смотрют? Чего глядят на энтих иродов? Иль они всех купили? — Вопрос был явно риторическим, и тетка Клава, выдержав паузу, запричитала:

— Вот ироды так ироды!

Поганцы так поганцы! Дите малое папани лишить…

— Ха-ароший, бля, мужик… — угрюмо пробурчал Петрович, дымя моей сигаретой. — Пиво я с ним пил… Тут, закончив совещание, к нам приблизился остроносый майор Скуратов и велел очистить территорию от посторонних. Затем он повернулся ко мне с явным намерением поговорить — но не для протокола, а так, по душам. — Ну, что скажете, Дмитрий Григорьич?

— Плохо работает Интерпол, — отозвался я. — Вроде бы нам обещали Крит или Кипр? Или Мальорку, на худой конец?

Он проглотил мой намек не поморщившись.

— Вы первым осматривали дом. Что-нибудь нашли? Ценности, деньги, бумаги?

Перед словом “бумаги” он слегка замялся. Я выдавил улыбку. — В дымоходе был чулок, а в нем — миллион двести тысяч долларов в мелких ассигнациях. Я их зарыл в лесу. Хотите, пройдемся до этого места? — Не стоит язвить, Дмитрий Григорьич. Совсем не стоит, — с легкой обидой сказал остроносый.

— Не стоит вешать лапшу, Иван Иваныч, — парировал я. Скуратов наклонился, поднял валявшийся у калитки ржавый гвоздик и с минуту разглядывал мое лицо — будто выбирая, куда бы его воткнуть, в ноздрю или прямо в глаз. Было ясно, что я ему не нравлюсь — как, впрочем, и он мне. Шумно выдохнув, он что-то пробормотал о тайнах следствия, затем поинтересовался:

— Вчера вы действительно не знали, что Арнатов прячется у вас на даче? — Действительно не знал. Ему доводилось тут бывать, а я не делаю секрета, где спрятаны ключи.

Мы обогнули дом, и я показал ему старые халаты, висевшие на темном от времени столбе. Остроносый кивнул.

— Однако вчера вы не были со мною откровенны, Дмитрий Григорьич. Мы ведь беседовали с Жанной Саидовной, с супругой Арнатова, и знаем, что он здесь бывал. Знаем также, по какой причине. А вы мне ни полслова не сказали. — Это их семейная тайна, — объяснил я. — Сами понимаете, Восток — дело тонкое.

— Восток, значит… А если я вас привлеку за ложные показания? — А если я вам напомню протокол? — Я поднял глаза к ясному синему небу и процитировал:

— Вопрос: какие отношения были у вас с Арнатовым? Ответ: дружелюбно-соседские, но без детального проникновения в личную жизнь. Стаканчик белого по праздникам и мелкие взаимные одолжения… — Мой взгляд переместился на физиономию майора. — Вы ведь не спросили об этих мелких одолжениях? Если б спросили, я бы, возможно, о них рассказал.

Остроносый вытер ладонью вспотевшее лицо.

— Непростой вы человек, Дмитрий Григорьич… Ох, не простой! — Это точно, — признался я. — Могу взять интеграл Лебега по любому контуру Даже во сне.

— Ну, раз вы такой крупный специалист, — с сарказмом заметил остроносый, — мы ограничимся пока подпиской о невыезде.

Но это меня не устраивало — ведь я собирался в Испанию! В Андалусию — к маврам, пальмам, теплому морю и огненным пляскам фламенко. — Никаких подписок, — твердо заявил я. — В четверг я вылетаю за рубеж. На отдых. В Коста-дель-Соль.

Глаза майора мстительно блеснули.

— Никуда вы не полетите, Дмитрий Григорьевич. Вы — важный свидетель. — Он подумал и со значением добавил:

— А может, и подозреваемый. Я приподнял бровь.

— Отчего же не полечу? Билеты, путевка и паспорт с визой у меня в руках. Если вы меня тормознете — к примеру, в таможне, сунув в мой чемодан ЛСД, — то я гарантирую вам трех свидетелей-журналистов, которые проверят мой багаж на каждом километре от города до Пулкова — Вот как? — Теперь бровь приподнял остроносый. — У вас такие обширные связи с прессой?

Я подтвердил, что именно так, и мы принялись торговаться. Вероятно, получить санкцию прокурора остроносый никак не рассчитывал и потому давил на сознательность и гражданские чувства. Но я держался как скала, которая не идет к Магомету, и в скором времени победил. Мы условились, что мой вояж неприкосновенен, но, возвратившись из теплых краев в Северную Пальмиру, я тут же отзвонюсь и в будущем стану всемерно содействовать следствию. На том мы и разошлись. Вещи Сергея забрали, остроносый со своими сыщиками погрузился в “газик” и исчез, а я, перекусив по-быстрому бутербродами, начал прибираться: вынес с веранды битую посуду, поставил на место шкаф, сложил в него разбросанное постельное белье, вернул на стеллаж книги. Имущества в моей фазенде немного, и все это заняло не больше двадцати минут Покончив с уборкой, я запер обе двери — на веранду и в дом, проследовал к навесу, огляделся и решил, что сложу дрова в поленницу попозже В другой, значит, раз, поскольку в этот мне и так досталось.

Приняв такое решение, я направился к коричневому халату, сунул в его отвисший карман запасные ключи и окаменел Там что-то было! Что-то гладкое, деревянное, похожее на небольшую коробочку, чуть поменьше ученического пенала Я вытащил ее и открыл.

В ней лежали разноцветные патрончики — примерно такие, в каких хранится фотопленка. Патрончиков было пять: черный, белый, пестрый, желтый и золотистый — но в этой коробке, наверное, поместились бы еще два. Надписи или какие-нибудь условные значки отсутствовали, и на коробке тоже не нашлось никаких указаний — ни орнамента, которым обычно украшают пеналы, ни марки изготовителя, ни, разумеется, цены. Просто лакированная деревянная коробочка, сделанная очень аккуратно — похоже, на заказ.

Осмотрев ее, я присел на корточки, вынул черный патрончик, поднес к уху и встряхнул. Предположение о том, что в этих футлярах хранится пленка с суперсекретной информацией — к примеру, как дюжина гейш моет в бане новосибирского губернатора, — не подтвердилось: над ухом чуть слышно брякнуло. Там находился какой-то твердый предмет величиной с футлярчик, ибо звук был слабым и глухим: ничего не перекатывалось, не шуршало и не скребло по внутренней стенке.