Ваш номер — тринадцатый - Евгений Соломенко

В бесконечной, убегающей вдаль прихожей царили ароматы духов и натурального дерева. Тут из какой-то дальней двери на шум выплыла Лиля. Да-да, его жена Лиля! Хотя… Это была она — и не она. Куда девались болезненная худоба, серая кожа, вечные круги, залегшие под глазами? И что за непотребно-коротюсенький халат она на себя напялила?

Лиля походя равнодушно чмокнула его в щеку (чего не делала лет этак двадцать!) и тут же переключилась на увесистую коробку, которую неутомимый Славик куда-то целенаправленно волок:

— А это что за поклажа?

Из необозримых просторов квартиры донесся приглушенный голос Зоринского адъютанта:

— Фрукты, Лилия Михайловна! Абрикосы, персики и прочий виноград! Денису Викторовичу сегодня прислали. Дары земли из солнечной Аджарии!

Горделиво улыбаясь, Славик вновь возник в коридоре, отразился в бесчисленных зеркалах и распахнул дверь на лестничную площадку:

— Денис Викторович, я до киоска быстренько доскочу — подкуплю новые сканворды. И через пять минут — как штык, у подъезда! — доложил он, прежде чем раствориться за дверью.

Денис потерянно застыл посреди обступающего со всех сторон благолепия. По стенам — коллекция ощетинившихся ритуальных масок, луков, стрел и каких-то еще томагавков. Кинжалы в золотых и серебряных ножнах скрестились на пятнистой шкуре гепарда, свирепо обхватившей очередную дверь… Не дом, а музей, тут и сам себя экспонатом почувствуешь!

Впрочем, последнего ему не позволила жена Лиля. Она вновь материализовалась посреди коридора:

— Ну? И долго ты тут намерен торчать, как памятник? Тоже мне — статуя Командора!

— Статуя Командора как раз не торчала, — машинально поправил Денис. — Она ходила.

— Ну вот и ты ходи! — наставила его благоверная на путь истинный. — Да поживей! Смокинг я тебе уже отутюжила. Он и рубашка — в гостиной на диване.

«Знать бы еще, где эта гостиная! — простонал про себя Зорин. — Вон их сколько, дверей, в коридор проклятущий выходит! По квартирке-то впору на мотоцикле шустрить. А то пехом до сортира можно и не поспеть: оплошаешь по дороге!»

А супруге малодушно заявил:

— Знаешь, что-то я сегодня не в форме. И голова болит. Не надо никакого смокинга: мне бы сейчас на боковую завалиться! Согласно закону Авогадро.

— Да какая там голова?! — возмутилась жена Лиля. — Какая, к богу в рай, боковая?! Тебе же надо к британскому консулу на прием! Брутально!

И, сочтя, что время аргументов истекло, скомандовала железным голосом комбата:

— А ну — переодеваться немедленно!

И тут появилось новое действующее лицо. А скорее даже — действующая морда: наглый бультерьер какой-то линялой масти, словно его долго кипятили в стиральном порошке, а потом еще вымачивали и отбеливали. Развинченной походочкой старой портовой шлюхи зверюга прошествовал к нервно замершему Зорину, ощерился и зарычал утробно.

— Беня, фу! Свои, свои! — властно прикрикнула Лиля.

Нехотя подчиняясь хозяйкиной воле, хамский Беня развернулся и неспешно покинул поле несостоявшейся брани.

Зорин выдохнул застрявший где-то под гортанью воздух и постарался не думать о людоедском звере.

— А где Ленуся? — осведомился он, вдевая тощую волосатую ногу в сверкающую брючину, которая норовила свернуться штопором.

— Пошла к подружке попрощаться. Забыл, что ли, ей улетать через неделю!

Тут мать семейства вздохнула:

— А я вот все думаю. Ну чего нам отправлять ее в этот дурацкий Принстон? Оно, конечно, брутально: Принстон — он и в Африке Принстон. Только уж больно далеко! Пристроил бы ты ее, что ли, в Йельский университет, а? Все-таки — Европа, а не черт знает где за океаном…

Зорин не знал, как пристраивают в Йельский университет. Поэтому он на всякий случай промямлил:

— Да нет, в Принстон все же лучше. Сама же говоришь: Принстон — он и в Африке Принстон!

— Да, кстати, друг любезный! — неожиданно переключилась супруга. — Надеюсь, ты не запамятовал, что завтра сам улетаешь?

— Куда еще? — содрогнулся друг любезный, не прекращая позиционной войны с самозакручивающейся брючиной.

— Ну конечно же! Забыл! Так я и знала! — радостно констатировала Лиля. — Совсем умом ополовинел! Сам же на прошлой неделе рассказывал: культурная миссия, какой-то там гуманитарный симпозиум, на высоком международном уровне! В Куала-Лумпуре.

— В Коала — чего? — переспросил ошеломленный супруг.

— В Куала — того! — отрезала жена.

— Исключается! — неожиданно взбунтовался Зорин. — Никаких Куала-Лумпуров, никаких Коала-Шампуров! Да я и не знаю даже, в какой это стране? На каком материке? На какой, черт возьми, планете?

На какое-то мгновение Лиля смолкла, изумленно созерцая вольнодумствующего мужа. А тот, не встречая сопротивления, развивал «бунт на корабле»:

— Лично я лечу на Марс! Там на днях открыли филиал ЦКБ «Аметист», и меня туда командируют проектировать для марсианцев атомные подлодки. Согласно закону Авогадро!

— Марсианцам не нужны подлодки: у них нет морей! — дезавуировала его заявление супруга. — А тебе только подводные лодки и проектировать! Уж у тебя-то они точно под водой окажутся, раз и навсегда. Ты же синуса от косинуса не отличишь, гуманитарий несчастный! В общем, так, марсианец командировочный: про Куала-Лумпур я тебя предупредила. Притаранишь мне оттуда что-нибудь экзотичное.

«Змею бы тебе гремучую притаранить! Анаконду! Сколопендра членистоногого!» — от души посулил (разумеется — про себя) любящий муж. Но тут в мозгах у него опять образовался калейдоскоп. Членистоногие анаконды посреди пересохших марсианских морей клепали атомную субмарину для консула Великобритании, аккредитованного при Йельском университете. Зоринская благоверная, согласно закону Авогадро, летела белоснежным авиалайнером в Куала-Лумпур — поступать там в Принстон, на факультет гремучих змей. А потом, прямо у трапа самолета, какой-то мерзопакостный сколопендр в профессорской мантии сразу же и притаранил ей диплом бакалавра:

— Вот вам, досточтимая госпожа Зорина, наше экзотичное, наше куала-лумпурское.

И, почесав полосатое темя левым усиком, присовокупил:

— Бакалавр — он и в Африке бакалавр! Брутально!

Тут калейдоскоп закружился еще быстрей. И когда какая-то гремучая гадина, обряженная в коротюсенький шелковый халат, начала обвивать Зорина, требуя, чтобы он сделал ей татуировку «Беатриче», измочаленный Лилин муж грохнулся без чувств на дорогой ковер ручной работы.

Глава шестая

Судьба с чужого плеча

Из Куала-Лумпура на родные невские берега Зорин вернулся вымотанным вконец. Программа гуманитарного визита временами напоминала бред шизофреника. Вот «доктор Зорин» торжественно открывает Конгресс друзей стоклеточных шашек, вот он выступает с докладом о контрацептивах грядущего столетия, вот обсуждает проблемы борьбы с русской мафией на Малых Антильских островах…

Ну а что творилось в перерывах между всеми этими докладами, брифингами, семинарами!

Темпераментная аргентинка, ухватив его за отворот пиджака, требует незамедлительно создать в России мужское крыло Всемирной лиги феминисток.

— Si, signora![6] — улыбается дипломатичный синьор Зорин. — Мужчины-феминисты — это то, чего ждет от нас завтрашний день цивилизации! Вот вам моя визитная карточка. По возвращении в Петербург буду с нетерпением ждать вашего звонка! Привет от меня всем аргентинским феминистам!

Стареющий хиппи, тряся крашеными патлами, негодует:

— До коих пор ваше правительство будет изнурять русский народ запретом на однополые браки? Это же духовный геноцид, сегрегация по половому признаку!

— Certainly! This problem is very important![7] — Зорин трагически сводит брови к переносице. — Русский народ воистину изнывает в ярме сексуальных запретов. Давайте созвонимся, чтобы обсудить этот актуальнейший вопрос не на ходу. Оставляю вам, мой однополый друг, свою визитную карточку. Стальным бастионом встанем на пути у половой сегрегации!

Отвязавшись от перезрелого хиппи, Зорин попадает в объятия плешивого очкарика, который его тут же включает в комиссию по пропаганде сонетов Микеланджело. Зорин, не глядя, сует ему глянцевую визитку:

— Звони, приятель! Микеланджело — моя слабость!

Особенно доставал Зорина один рехнутый гений из Нидерландов. Гений самым крамольным образом нарушал благочиние окружающих его строгих костюмов и белоснежных сорочек с неброскими галстуками. Он носился по кулуарам заседаний в бесформенной хламиде — чем-то среднем между безгрешной толстовкой и тогой пресыщенного римского патриция, наперсника разврата.

И носился вполне бессистемно, пока не прознал, что в симпозиуме участвует посланец России. А прознав, мертвой хваткой вцепился в несчастного «московита». Голландец требовал, ни много, ни мало, организовать ему часовой доклад на президиуме Российской Академии наук.