Забытые смертью - Эльмира Нетесова

Повариха кутала лицо в шарф, чтоб хоть как-то спасти горло от ледяного ветра, взвывшего над головой.

Небо чернеющим пузом ложилось к самой воде. Не видно берегов. Лишь темный Алдан без начала и конца стлался впереди нескончаемой змеистой лентой.

Фелисада оглянулась. Килька сидел спокойно, ухватившись за ручку мотора, смотрел вперед. Но, как бы ни старался он это скрыть, заметила баба, что лицо его посинело от холода.

Повариха продрогла насквозь. Зубы выбивали лихую чечетку. Она молила об одном — скорее бы наступил конец этому испытанию. Она не знала, сколько они проехали и сколько им еще суждено пройти.

От водяных брызг и холода телогрейка на плечах и груди коробом стала. Даже в сапоги попала вода, и ноги давно закоченели.

Фелисада молчала. Терпела. Ведь у всякой дороги есть свой конец. Когда-то и она вернется в теплушку. И уж никогда больше не согласится поехать с Килькой в сельский магазин.

Нет, уже не выбитые ветром, уже свои слезы катятся по щекам. От страха или от холода? Почему вдруг так темно стало? С неба посыпал снег. Крупные хлопья облепили Фелисаду, неподвижно сидевшую в лодке. Она уже не верила, что у этого мученья есть своя развязка, когда вдруг глухой удар в днище пробил дыру и в нее хлынула вода.

Баба ничего не успела сообразить. Лодка мигом стала оседать в воду. Килька, побелев с лица, вел лодку к берегу, широко разинув в крике посиневшие от холода губы.

Повариха кинулась к пробоине. Нащупала. Заткнула сорванной телогрейкой. И, быстро вычерпывая воду ведром, выливала ее за борт.

Килька осторожно причалил лодку к берегу. Огляделся. Сказал виновато:

— Эх, дьявольщина! С километр всего-то до села не дотянули! Говорил же Федьке, чтоб кого из мужиков отпустил со мной. Так нет! Уперся, козел! Словно не знает, что раз баба в море — кораблю несчастье!

— Послушай, ты, матрос — в штаны натрес, я тебе другое скажу: хреновому танцору всегда яйца мешают. Давай моторку на берег вытащим, пока ее ветром не унесло либо не утянуло на дно. Тогда тебе Никитин скажет, кто из нас в бабах оказался…

Вдвоем они быстро оттащили лодку подальше от воды. Килька перевернул ее. Глянул на пробоину, обхватил руками голову.

— Загробил посудину! Хана теперь. Что делать будем? — простонал мужик в отчаянье.

— В селе людей знаешь? Беги живо! Попроси помочь.

— Да бесполезно. Мне не помогут. Пустой номер.

— Почему? — удивилась Фелисада.

— Долгая история. Не до нее теперь, — отмахнулся Килька, принявшись крыть отборным матом растреклятую корягу, оказавшуюся на пути.

— Где село? Как туда дойти? — оборвала его Фелисада. И, как была, в рубашке, побежала в село, прихватив с собою деньги и список.

Первым ее заметил тракторист. Он, никогда не видевший и не знавший Фелисаду, понял, что не с добра бежит баба по берегу. В такой холод — в рубахе. И рванулся навстречу, думая, что убегает она от зверя.

Когда узнал, в чем дело, головой закрутил от досады:

— Дурных людей Бог наказал! И чего тебя, баба, к ним занесло? Неужели в свете путнего места для жизни не могла сыскать, как с этими урками жить в одной берлоге?

— Ты помоги. Лодку починить надо. Нам без нее ни вперед, ни назад. Что теперь судить людей? Все не без горбов. У всякого свои грехи за плечами мешками висят. У меня уже сил нет. До костей продрогла. А и тому, кто остался с лодкой, того не легче. Бутылку тебе поставлю. Помоги, голубчик!

Обещанная бутылка или ласковые слова растопили сердце. Только исчезла хмурость с лица. Подцепив тележку, поехал тракторист с Фелисадой туда, где, не надеясь ни на что, ждал и не ждал их Килька.

— Помоги, дружок, лодку в тележку поставь, — просила Фелисада. Тракторист, ощерив желтозубую пасть, с радостью согласился.

Еще бы! Голубчиком и дружком его лет тридцать назад звали бабы. Нынче не то что чужие, своя жена так не кличет. А все ж мужик! Хоть от макушки до задницы в мазуте, нутро все равно добрые слова и ласку любит. А баба не скупится на них. Видать, сама такое давно не слышит.

За два часа помог Кильке лодку отремонтировать. Да так, что и опытный глаз не увидел бы следов недавней аварии.

Килька на радостях вокруг моторки в пляс nyстился. А Фелисада, чмокнув в щеку тракториста бутылку ему в карман сунула. Тот и вовсе разомлел. Запунцовел. Благодарить бабу стал. Обещал завсегда подсобить, коль нужда прижмет. Ты, мол, только кликни. И показал свой дом. Кильку он в упор не замечал. Не говорил с ним, не приглашал.

Фелисада вместе с Килькой пошли спокойно в магазин, зная, что тракторист присмотрит за лодкой.

Баба уже много лет не была в магазинах. А потому немного растерялась. Сельмаг оказался много богаче, чем предполагала повариха.

Купив все по списку, Фелисада решила приглядеть кое-что и для себя. Она только ждала, когда уйдет из магазина этот Килька. Ну неудобно ей при нем нижнее белье себе спросить. Мужик тоже ждал, когда уйдет Фелисада, чтобы отовариться водкой. Наконец, он не выдержал. Набрал десяток поллитровок и, запихав их в рюкзак, заторопился из магазина.

Фелисада облегченно вздохнула. Она тут же купила себе теплую куртку, кофту. Набрала ворох нижнего белья, валенки и тапки. Теплые носки и платки, душегрейку и свитеры. Не забыла о рукавицах. И, одевшись тут же, в магазине, глянула на себя в зеркало.

Нарядная женщина, ее повторенье, смотрела из зеркала. Всем довольна! Но счастья нет. И будет ли оно? Вряд ли… Потускнели глаза… Короток миг радости. И, подхватив сетки, сумки и кульки, заторопилась Фелисада к лодке.

На обратном пути она уже сидела рядом с Килькой. Вместо груза на носу стояли ящики, мешки с хлебом и сахаром, макаронами и мукой, гречкой и солью. А ящики с мылом, стиральным порошком, с тушенкой вдавили лодку в воду, и теперь она не летела. Шла медленно, одолевая течение, осторожно, ощупью, чтобы не напороться на случайную корягу.

Домой, к себе на деляну, Фелисада и Килька вернулись уже вечером, когда бригада была в палатке.

— Что так долго мотались? Иль магазин был закрыт? — не стал скрывать тревогу Никитин.

— Да нет. С магазином ажур. А вот посудину пропорол на корче. Но… слава Богу! Починили…

Фелисаде ночью стало плохо. Не прошла ей даром пробежка в село. К утру бабу скрутило так, что небо показалось погостом.

Вася-чифирист пришел к поварихе за чаем, который специально для него внес в список Никитин. Мужик позволял себе расслабиться лишь ночью, чтоб утром снова быть в форме и идти на работу. Васю ночью никто не трогал. Не ругали его за чифир, не высмеивали. И человек глушил свою боль и память, как умел, не мешая никому, не сетуя и не жалуясь.

Повариха лежала на полу.

— Фелисада! Ты что? Бухнула лишку? Ну вставай! Полезай на топчан, покуда никто не видел, — силился поднять бабу Вася и почувствовал, что повариха вся горит.

— Не пила я, Васек. Худо мне. Совсем плохо, — пожаловалась баба, открыв глаза, и попросила: — Дай воды.

Мужик заторопился. Напоил Фелисаду и предложил:

— Давай на топчан. Там теплее.

Повариха пыталась встать и не могла. Вася разбудил Петровича. Вдвоем они уложили Фелисаду на топчан, укрыли одеялом, курткой.

— Растопи печь шустрее, согрей воды! — при казал Петрович чифиристу, тот бегом управлялся. — Неси поллитру!

Открыв бутылку, долго растирал бабу водкой. Потом заставил выпить. Фелисада послушалась. Петрович положил ей компрессы на грудь и спину, обвязал шарфами, платком. Сверху свитер натянул. Растерев водкой ноги поварихи, надел на них теплые носки и, приложив к ним вместо грелки бутылки с кипятком, поставил греться чайник.

Полную кружку чая с малиновым вареньем заставил проглотить залпом. А через час, натопив в теплушке так, что дышать стало нечем от жары, сменил на Фелисаде пропотевшие шарфы и свитер на сухие.

Ни Вася, ни Петрович ни на шаг не отошли в эту ночь от Фелисады. Они не спрашивали ее ни о чем. Они лечили, вытаскивали из болезни, как могли.

Проснувшийся утром Никитин, увидев, что повариха больна, решил сам узнать о случившемся. И только тут услышал, что пришлось бабе бежать в село в одной рубашке. Три часа на холоде… Не сразу вспомнила о себе. Когда купила куртку, было поздно.

Федор вернулся в палатку злее черта. Сдернул одеяло с Кильки и сказал тихо, на шепоте:

— Слушай, ты, мудило, чего ж молчал, что повариху загробил своими руками? Иль язык просрал, падла? Так вот остаешься нынче здесь. За повара и няньку! Усек, паскуда? И не приведись, коль что случится с бабой, башку отсеку вмиг! Ты меня знаешь! Чего развалился! А ну, жрать готовь! И чтоб Фелисаду смотрел, как положено! Живо шевелись! — сорвал с раскладушки рывком и, поддев кулаком, вышиб из палатки раздетого. Килька, как был в трусах и в майке, вскочил в теплушку, забыв постучаться.

— Что с тобой? — кинулся к Фелисаде. Та, наметив багровеющий синяк под глазом Кильки, поняла все.