Черви - Роберт Фленаган

Когда молитва была закончена, штаб-сержант приказал поставить винтовки на место и всем снова стать вдоль коек.

— Приготовиться к посадке, — крикнул он. И затем через несколько секунд: — Ложись!

Взвод мгновенно попрыгал по койкам. Те, кто спал наверху, прыгали с разбегу. Упав на постель, лежали не шевелясь. Только слышно было, как еще ныли пружинные сетки.

— Ну, нет, червяки. Так дело не пойдет, Слишком лениво. А ну… подъем. Всем стать у коек… Приготовиться к посадке… Ложись!

И вновь новобранцы, как подстегнутые, ринулись по койкам. Легли, затаились. Но сержант снова был недоволен. Шесть раз прыгали солдаты в постель, и шесть раз Магвайр возвращал их в строй:

— Кому говорят, быстрее! Вот же ленивая скотина! Быстрее!

Только на седьмой раз он решил, что необходимая быстрота достигнута, и прекратил тренировку. Солдаты, потные, с бешено колотящимися сердцами, молча лежали под одеялами, стараясь сдержать рвущееся из легких дыхание. Магвайр медленно прошелся по проходу, осмотрел лежащих, помедлил еще немного, потом кивком приказал Мидберри выключить в кубрике свет.

— Эй, вы, там, — крикнул он в темноту. — Запомните! Если какая-нибудь скотина вздумает открыть пасть — весь взвод будет до утра физподготовкой заниматься.

Помолчав еще с минуту, он круто повернулся и вышел из кубрика. Следом вышел Мидберри. Дверь несколько раз качнулась на петлях и затихла.

Некоторое время в кубрике еще царила мертвая тишина. Потом кто-то тихонько кашлянул. В другом конце послышался приглушенный вздох. Где-то заворочались, послышался скрип пружин.

— У-гу-гу… — кто-то из солдат начал тихонько подвывать на алабамский манер. — У-гу-гу… Эта дяденька, — затянул ломаный голос, — очень плоха-а-я. Эта дяденька — па-а-аршивая задни-и-ца…

— Да уж, паскуда порядочная, — поддержал другой голос из темноты. — Такая мразь, что и клейма ставить негде…

— Ма-а-агвайра… Ма-а-агвайра… — тянул первый голос. — У-гу-гу… У-гу-гу…

Раздался смех, потом опять воцарилась тишина.

— Послушай-ка, Уэйт…

— Кто это?

— Это я — Рыжий.

— Чего тебе?

— Правда, он ненормальный?

— Кто?

— Да Магвайр.

— Откуда я знаю?

— Так ведь он вон что вытворяет. Он ведь садист, правда?

— Да брось ты, Рыжий. Это у него просто работа такая.

— Не знаю. — Адамчик смотрел вверх, угадывая в темноте проступавшие сквозь матрас контуры тела Уэйта, — Мне кажется, у него не все дома.

— Ты только не делай из этого проблемы. Человек делает свою работу. Вот и все. Что тут особенного.

Адамчик не ответил. Он лежал, думая о том, что очень хотел бы верить Уэйту, считающему, что сержант вовсе не садист и тем более не сумасшедший. Хотел бы, да не мог. Может быть, Уэйт сам устроен по-другому? Не так, как он. Все ведь может быть. Сам же он воспитан в ином плане. Семья, церковь и отец Матузек учили его совсем по-другому, требовали, чтобы он умел отличать добро от зла. И сейчас ему было совершенно ясно, что сержант Магвайр был олицетворением зла.

Он припомнил слова из катехизиса о том, что человеческое тело — это всего лишь сосуд для души, сосуд для доброго духа и уже только за это достойно всяческого уважения. Магвайр же своими поступками осквернял это убеждение. Он обращался с людьми хуже, чем со скотиной. Или эта дурацкая молитва о винтовке… Как он смеет превращать святое таинство молитвы в какое-то посмешище! Неожиданно ему пришла в голову мысль: а исповедуется ли Магвайр кому-нибудь в том, как он обращается с новобранцами, что вытворяет в казарме. Да какая там исповедь! Смешно даже говорить. Он и в церковь-то, наверно, никогда не ходит. Какая может быть церковь для такого дикого зверя! Настоящее чудовище! Сам зверь и на других смотрит, как на животных.

Думая о Магвайре, Адамчик вдруг улыбнулся — ему показалась совершенно нелепой мысль о том, что у штаб-сержанта могут быть товарищи, друзья. Или тем более семья. Этот Магвайр скорее всего так и родился сержантом-инструктором. И всю жизнь только и занимается тем, что измывается над новобранцами в учебном центре, высмеивает их и все то, во что они верят, что свято и дорого для них.

Уэйт вдруг перегнулся через край койки, поглядел вниз:

— Ты спишь? — спросил он Адамчика.

— Нет. — Адамчик поднял лицо, поглядел туда, откуда доносился шепот. Лицо Уэйта казалось далеким мутно-белым пятном.

— Хочу спросить тебя, Рыжий. Ты что, действительно все это всерьез принимаешь? Зря ты это. Ей-богу, зря. И эту твою кличку — Двойное дерьмо тоже не принимай близко к сердцу. Тут так принято. Обычай такой. У сержантов. Он же просто старается показать нам, какой он строгий. Вот и измывается поначалу.

— Откуда ты это знаешь?

— Да мой старший брат служил в морской пехоте. В резерве был. У этих инструкторов такой закон — измываться над молодыми. Они со всеми так, не только с тобой или с кем еще.

— Может, и так. Не знаю.

Уэйт повернулся на бок, подбил поудобнее подушку, закрыл глаза. Через минуту он уже спал.

Адамчик слышал, как в кубрике похрапывали спящие, видел, что Уэйт наверху тоже уже успокоился, но сам уснуть никак не мог. «Все уже спят давным-давно, — думал он, — а я все мучаюсь. Надо тоже спать». Он убеждал себя, и в то же время старался отогнать сон, снова и снова возвращаясь мыслями к событиям дня. Эти крики, брань, оскорбления и расправы буквально выбили его из колеи. Надо было собраться с мыслями, сообразить, что к чему. Для этого, казалось ему, необходимо припомнить все, что было, увидеть, в чем же он ошибся, где сделал ложный шаг. И почему все-таки все шло не так, как следовало бы? Его наставник — отец Матузек всегда учил его перед сном вспомнить прошедший день и обязательно подумать о совершенных ошибках. Это нужно, говорил он, прежде всего для того, чтобы избежать плотского греха в постели. И Адамчик привык делать это.

Он снова подумал о шутовской молитве, придуманной Магвайром. Может быть, не стоило тогда молчать? Выступить против. Ведь надо же бороться за свои убеждения. Так его всегда учили. Да он и сам в это верил. Адамчик считал себя человеком, уровень которого был выше уровня среднего парня. Он был добропорядочным гражданином и добрым католиком. Ему даже доверяли в церковной общине прислуживать у алтаря, и он очень гордился этим, считая, что искренняя вера как-то выделяет человека из окружающих, особенно в среде приходской молодежи. А вот здесь у него не хватило храбрости выступить против Магвайра и всего устроенного им святотатства. Но что он, собственно, мог сделать? Новобранец ведь обязан повиноваться своему сержанту-инструктору. Даже уважать его, каким бы он ни был человеком. Таков служебный долг, святая обязанность солдата. Что сказали бы родители и дядя Том, особенно дядя Том, если бы его в первый же день отправили из учебного центра назад домой за то, что он отказался подчиниться приказу, выступил против законной власти? Да они просто со стыда сгорели бы за него. И не только они, а и все соседи, знакомые, друзья. Они, безусловно, решили бы, что он негодный человечишка, абсолютно не приспособлен к военной службе и поделом вылетел оттуда. «Как дерьмо в консервной банке», — вспомнил он выражение, которым любил пользоваться Магвайр.

Мысли о доме направили размышления Адамчика в новое русло, настроили его на грустный лад. Ему захотелось снова очутиться в своей комнате, где можно было закрыть дверь и даже запереться и, лежа в своей постели, спокойно размышлять, о чем захочешь.

Он задремал, но спохватился и заставил себя снова открыть глаза, чтобы все же обдумать возникавшие перед ним проблемы. Однако усталость все больше сковывала его тело, тупо болели ноги и поясница, не было никаких сил думать. Ему нужна чья-то помощь, поддержка, участие. Так было всегда в его жизни. Когда же не было живого помощника или советчика, выручал молитвенник. Но это было дома. А тут он за целый день не мог даже разочек взглянуть в него, не то что почитать внимательно, вдуматься в прочитанное.

Вспомнив о требнике, Адамчик потихоньку вытащил из-под подушки спрятанные там старые четки. «Может быть, — подумал он, — если я немножко помолюсь, станет полегче?» Он даже пообещал в душе, что постарается впредь находить в себе достаточно сил, чтобы отличать добро от зла, и, молча шевеля губами, принялся читать молитвы, перебирая время от времени горошины четок. Монотонность повторяемых одно за другим привычных слов успокоила его. Мысли отошли в глубину сознания, и он вскоре задремал.

Однако через несколько минут что-то будто подтолкнуло его, и он, проснувшись, сел в постели. Сердце билось учащенно, как в испуге. Адамчик осмотрелся впотьмах, ничего не увидел, успокоился. Он даже обрадовался, что не уснул с четками в руках — утром соседи обязательно подняли бы его на смех. А если бы об этом узнал еще и Магвайр, было бы совсем скверно. Все эти люди, что окружали его, ужасно грубы и плохо воспитаны. Их рты вечно изрыгают одно лишь сквернословие. Где им понять его. Только и могут, что насмехаться и хамить.