Штурм Мир Самира - Эрик Ньюби

– Вниз?

– Да, черт его дери.

Мы пошли к тому месту, куда выходила турья тропа, но забрали чересчур влево, где склон был намного круче. Обуреваемый тем же легкомыслием, что я накануне, Хью вырвался вперед и стал спускаться без веревки.

Всю дорогу до лагеря я заботливо лелеял этот повод для недовольства и перебирал в уме все гадости, которые ему скажу.

Я даже мечтал упасть и сломать ногу, чтобы потом ввернуть: «Что я говорил?»

С таким нездоровым настроением я пришел в лагерь, но Хью до того вымотался и так радовался моему появлению, что я выкинул из головы все свои дурацкие мысли. Абдул Гхияз уже заварил чай и вынес мне навстречу огромную пиалу, чуть не с детский горшочек. К сожалению, он испортил мой надувной матрац: протащил его по острым камням да еще посидел на нем.

– Я предлагаю еще день отвести на разведку, – угрюмо произнес Хью, когда мы лежали рядом на скале, будто две медленно поджариваемые сельди. – Что бы ты ни говорил, стоит все-таки попробовать юго-западный отрог.

– Сумасшествие!

Некоторое время мы переругивались; на такой высоте не хочется быть покладистым. Наконец Хью сказал:

– Единственная альтернатива – разведать другую сторону горы, южные склоны, отрога, который мы видели вчера с гребня.

– Далеко туда?

– Три дневных перехода, если учесть наше состояние. Выйдем тотчас – к вечеру будем в Кауджане, завтра пройдем половину Чамарской долины, послезавтра будем у горы.

Разбирая наше имущество, я обнаружил, что не хватает одного карабина и найлонового репшнура. Ну, конечно! Забыл накануне у подножья западного ледника, когда мы кончили спуск. О том, как действуют на человека даже такие скромные высоты, достаточно ясно говорит мое решение немедленно идти за оставленным снаряжением.

– Куда тебя черт несет?

Я сидел, натягивая ботинки.

– Надо забрать карабин и репшнур.

– Плюнь. Не стоит возиться. У нас их и так больше, чем нужно.

И все было бы хорошо, если бы он не добавил небрежным тоном:

– Но в другой раз не забывай.

– Я знал, что ты это скажешь, именно поэтому я и пойду.

– Ты свихнулся, – заключил Хью.

Он был прав. Я прошел мимо озера, которое последовательно искушало меня напиться, выкупаться или утопиться в нем, и ступил на морену. Достиг ледника и по какой-то невероятной случайности очутился как раз в той точке, где на плоском камне лежал карабин.

Я пошел обратно, гордясь самим собой. Но гордость длилась недолго: на сей раз искушение оказалось слишком велико. Озеро, чуть сморщенное ветерком, так красиво поблескивало на солнце… Я представил себе, сколь чудесно будет хоть на секунду окунуть голову. В следующий миг я сделал это и не успел опомниться, как уже жадно глотал воду. Тут же мной овладело такое чувство, будто я участвовал в каком-нибудь отвратительном преступлении – например, в людоедстве – и тем заслужил вечный позор.

Я пришел в лагерь без четверти час, точно два часа спустя после того, как покинул его. Впрочем, теперь это был уже не лагерь, а просто гранитная плита, на которой лежало связанное в тюк мое имущество.

Лишь гул воды да стук падающих камней нарушали тишину плато. Я сидел десять минут, наслаждаясь одиночеством в этом могучем горном амфитеатре плюс полным бездельем. Затем взгромоздил на себя ношу и двинулся в путь. Теперь нас было только трое, поэтому на каждого пришелся больший груз, нежели тогда, когда мы шли сюда.

От усталости я стал невнимательным и, вместо того чтобы идти по лугу вдоль ручья, уклонился на север и забрел на морену. Теперь меня отделял от луга трехсотметровый спуск.

Это был кошмар. Каких-нибудь триста метров, но камни предательски качались, не позволяя идти быстро. Я видел наш базовый лагерь, коней, людей у костра, зеленую траву, но расстояние никак не хотело сокращаться. Я чуть не рыдал от исступления…

В конце концов я спустился и добрел по благословенной травке до тени. Тень… наконец-то!..

Часом позже мы шагали в Кауджан. Гора победила – во всяком случае, пока что.

В обход

В конце третьего луга, на густой зеленой траве возле речки, ожидая нас, по-турецки сидел Абдул Рахим. Он сидел тут уже несколько часов, каким-то загадочным путем узнав, что штурм не удался. Абдул Рахим принес нам по большой лепешке.

– Сам испек для вас, – сказал он.

Вежливо подождав, пока мы кончим есть, он объяснил, что заставило его выйти нам навстречу.

– Случилась беда. Утром, еще в сумерках, мой племянник Мухаммед Наин забрал ружье и пошел охотиться на сурков. Влез на гору, засел в засаду. Часов пять спустя слышу выстрел. Смотрю в ту сторону и вижу: мой Мани (так Абдул сокращенно звал племянника) падает с горы. Я взбежал по склону, как козел, нашел его. Лежит будто мертвый. Принес его в айлак. Он сильно разбился. Боюсь, что умрет. Только ваши лекарства могут спасти его.

Забыв про свои горести, мы помчались вперед, чтобы догнать погонщиков, пока они не ушли в долину Париан со всеми нашими вещами, включая медикаменты.

В глухом каменистом ущелье Абдул Рахим (до тех пор он шел босиком, неся ботинки на шее) остановился, чтобы обуться. Я поглядел под ноги: никакой разницы, тропа та же. Может быть, подобно ирландским крестьянам (о них говорят, что они идут босиком до дверей церкви), он почувствовал, что приближается цивилизация? Как раз в это время мне пришлось задержаться по неотложной естественной надобности. Мои товарищи ушли вперед, а когда я продолжил путь, у меня перед глазами маячили следы Абдула Рахима. Его ботинки были подбиты резиной от американской покрышки и печатали задом наперед марку «Таун'н Каунтри». Получалось: иртнуаК н'нуаТ, иртнуаК н'нуаТ, иртнуаК н'нуаТ». Снова и снова, до бесконечности, пока эти мудреные слова не превратились в магическое заклинание. «Таун'н Каунтри… Таун'н Каунтри». Я шел как в трансе, словно буддист, который бредет к святым местам, бубня свое: «Ом мани падмэ хум, ом мани падмэ хум». Кончилось тем, что я, совершенно ошалев, сбился с тропы и был наказан спуском, который был ничуть не легче вчерашнего, когда мы возвращались с ледника…

Я устал, тропа казалась бесконечной. Ущелье… Палатки кочевников… Женщина, которая, отвернув лицо, жалась в сторону, будто испуганный кролик, пока я не прошел… Таджики и патаны, молча, но дружелюбно пожимающие мне руку… И, наконец, айлак, где меня дожидался Хью.

Все наши кони были развьючены, лекарства валялись на земле, Хью был в отвратительном настроении.

– Никак не мог найти чертов ящик, пришлось все вьюки разобрать. Я и не подозревал, что мы тащим с собой столько барахла! В самом последнем вьюке обнаружил! Может, надо было вспрыснуть ему морфий? – продолжал он неуверенно.

Хью не очень-то разбирался в медицине, о чем ярко свидетельствовал поразительный набор лекарств, путешествовавший с нами.

– А что ты сделал?

– Промыл ссадины, положил холодные компрессы.

– Ты еще не сказал, что с ним.

– Я ходил, осматривал его, – Хью немного успокоился. – Абдул Рахим проводил меня. Он лежал в каменной лачуге, укрытый кучей одеял. Темно, ничего не разобрать, кругом полно людей. Ему лет шестнадцать, только-только усы пробились. Лица не видно: все мухами усеяно. Нос и губы распухли, стали как у негра. Женщины обрили ему голову и обмотали тряпками; все в крови. Он метался, стонал.

– Хорошо, что ты не вспрыснул ему морфия. Наверное, у него сотрясение мозга. Морфий прикончил бы его.

– Нет, я не вспрыснул. Глаза склеились от крови. Мы умыли его – лицо, голову. Наконец он приоткрыл один глаз и рот. Сильно стонал. Тут все стали его трясти. «Мани, Мани, слышишь нас?» Он не мог отвечать. Послушай, что было дальше! Абдул Рахим отвернул одеяла, чтобы мы могли осмотреть другие раны. И что же я вижу! У парня тело как у козла! Густая черная козлиная шерсть! До самых подмышек! «В чем дело?» – спрашиваю Абдула Рахима. «У нас, – говорит, – как кто заболеет, всегда натягиваем на него козлиную шкуру. Тепло гонит в нее яд из тела».

Удивительно! Не пережиток ли это культа Пана? Может быть, косматый бог, изгнанный с равнин мечом Ислама, еще сохранил влияние среди горцев-кочевников?

Мы настолько устали, что когда пришли в Кауджан, то даже не хотели есть. Между тем Абдул Гхияз и его люди зарезали купленного ягненка и полтора часа варили в большом железном котле с солью, перцем, курдючным салом. Получился сплошной перец; впрочем, и он не мог перебить запаха сала, который казался нам невыносимым после такого дня: с половины пятого на ногах, сначала подъем на высоту пять тысяч метров, потом спуск до двух тысяч семисот. Желая доставить мне удовольствие (я скромно утаил, какие эмоции вызывает во мне курдюк), Абдул Гхияз порылся в общей миске, собрал самые жирные куски и подал мне. У меня не хватило сердца отвергать угощение, и я жевал сало, изображая крайний восторг. Но едва мои товарищи отвернулись, как я мгновенно сунул куски за пазуху, чтобы при случае избавиться от них.