О любви. Истории и рассказы - Александр Цыпкин

Младшая сестра сидела у окна на деревянной крашеной табуретке и смотрела в окно: ждала маму. Мне из кресла была видна только ее спина с тугими косичками, которые заканчивались канареечного цвета бантами. Светка дышала на замороженное стекло и пыталась пальцем проделать окошечко для обозрения. Ее ноги не доставали не только до пола, но и до поперечной перекладины на ножках табуретки.

«А вдруг расскажет маме про письма?» – с ужасом подумала я, сверля глазами маленькую фигурку сестры.

– Света, ты маме про письма не говори. Пожалуйста, – максимально вежливо попросила я. – Ну я же не сделала ничего страшного! Подумаешь, прочитала. Тем более что я немножко прочитать успела, потому что мы с тобой разговаривали.

Светка обернулась:

– Давай ты уже больше не будешь их читать, положи обратно в сумочку и убери ее на место, а то мама расстроится. Она же тебе не разрешала… Я маме ничего говорить не буду, только ты не читай больше!

Это какой-то святой ребенок! В кого только такая уродилась?! Что я знала совершенно точно, так это то, что уродилась она вовсе не в меня. По натуре я авантюристка и искательница приключений, и если у нас в доме находилось что-то, к чему даже приближаться нельзя, то я обязательно это что-то находила, осматривала, оценивала возможности дальнейшего применения, примеряла, а если необходимо, то и пробовала на зуб. Слава богу, нашим родителям не пришло в голову держать в доме ядохимикаты.

От подступившей нежности к Светке у меня все прямо всколыхнулось в душе, я обняла сестренку и расцеловала ее в пухленькие смуглые щечки. Она улыбнулась, а я начала быстро скрывать следы своего «преступления»: сложила конверты стопочкой, убрала их в дамскую сумочку, в которой мама хранила все документы, и спрятала ее в шифоньер. Очень скоро выяснилось, что я как раз вовремя справилась с этим делом, потому что Светка, снова прилипшая к окну, закричала:

– Ура! Наша мамочка идет!

И мы побежали к двери встречать маму. От нее сильно пахло морозом и не сильно – духами. Мы повисли на маме с обеих сторон, а она хохотала и говорила, что мы можем ее уронить. Встреча была настолько радостная, что, если бы незнакомый человек наблюдал эту картину, он мог бы подумать, что вот эта женщина год была на Северном полюсе, где живут белые медведи, а бедные дочери жили от нее вдалеке весь этот долгий год. И переживали: не простудилась ли, не была ли искусана этими самыми белыми медведями, и мечтали, чтоб благополучно вернулась домой. На самом деле все гораздо прозаичнее: наша мама просто ходила в магазин за продуктами.

– Ну, дети, рассказывайте, как вы тут без меня поживали? – спросила мама и, присев на маленькую табуретку у печки, начала укладывать в топку дрова…

Тому, кто не знает, как растопить печь, может показаться, что это совсем плевое дело. «Невелика наука, – думает тот, кто ничего не знает. – Натолкал дров, поджег их – вот и готово». Как бы не так! Ничего не готово. Важно уложить дрова в топку аккуратно. Мама все делала красиво, даже поленья в печь укладывала. Сначала она положила одно не очень толстое полешко вдоль левой стенки печи, а поперек него – тонкую щепочку-лучинку. Получился шалашик. Мама взяла еще несколько щепочек и положила их поверх поперечной лучинки вдоль, как и первое полешко. Поперечная щепка не давала остальным упасть, хотя конструкция и не производила впечатление очень прочной. Я стояла рядом наготове – помогала. Скомкав и слегка расправив лист газеты, мама засунула его в пространство под щепками. Поверженная газета, ощетинившись мятыми краями, лезть в печку не желала. Она с неприятным звуком царапала поверхность шершавых щепок – цеплялась за жизнь… Сверху мама уложила поленья и, наконец, поднесла к «шалашику» горящую спичку.

А в это время Света рассказывала, что сначала мы играли в куклы, потом нам надоело, и она стала смотреть в окно на дорогу и ждать маму, а я сидела в кресле и читала.

«Сейчас проболтается, что именно я читала!» Я сделала круглые глаза и впилась в Светку взглядом.

– Кстати, я купила вам новые книжки, – сообщила мама. – Сейчас растоплю печку – и все покажу.

– Ур-р-ра! – завопила я и обхватила маму за шею руками. – Как здорово! Скажи, как называются?

– Ура! – вторила мне Светка тоненьким голоском.

– Скоро узнаете, как называются! Я вам купила четыре книги – по две на брата.

– Почему… на брата? – в один голос спросили мы.

– Мы же сестры?! – уверенно сказала я.

– Мы же сестры, – пискнула Светка.

– Ну конечно, – улыбнулась мама. – Это такое выражение есть: «на брата» – значит «на каждого».

– А-а-а… – протянула я.

– А-а-а… – протяжным эхом отозвалась Светка.

Книги оказались замечательными: рассказы Николая Носова, Валентины Осеевой, красочный сборник скороговорок и литовская сказка «Ель – королева ужей».

Мне нравилось брать в руки новенькую книжку, вдыхать запах типографской краски, листать еще никем не раскрытые страницы, рассматривать картинки. После пролистывания картинок любопытство разгоралось сильнее, хотелось поскорее начать чтение.

…Поленья уже разговаривали в печи надтреснутыми голосами все громче и громче. Я сидела в комнате, забравшись с ногами в любимое кресло, и читала вслух «Ель – королева ужей». Светка примостилась рядышком. Благодаря тому, что она занимала совсем немного места, мы прекрасно поместились в кресле вдвоем. Со спины, от печного обогревателя, веяло теплом. Из кухни доносились приглушенные звуки – мама готовила ужин и старалась не мешать нам читать сказку.

Когда я уже дочитывала последнюю страницу, то почувствовала у себя на коленке что-то теплое и влажное. Выяснилось, что Светка тихонько плачет, а слезы капают мне на колени, и, если бы колготки не впитали их, натекла бы даже маленькая слезиная лужица.

– Ты чего ревешь? – спросила я.

– Мне… их… жалко, – захлебываясь слезами, пробормотала Светка.

– Какая гадина эта Осинка! Предала родную мать! Вот пусть теперь стоит и трепещет от любого ветерка, – сказала я и почувствовала, что сама чуть не плачу.

– Пусть трепещет, – всхлипывая, согласилась Светка.

– А ты у нас молодец, – нагло закинула я льстивую удочку. – Не предала сестру.

Света подняла на меня мокрые глаза со слипшимися длинными ресницами и благодарно улыбнулась. Я обняла ее и чмокнула в соленую от слез щеку.

Вечером, когда мы со Светкой уже укладывались спать на раскладном диване, а мама с папой еще ужинали на кухне, я шепотом сказала сестренке:

– Ведь нехорошо читать чужие письма. Это все знают. А я разве чужие письма читала?

– А разве нет? – простодушно удивилась Светка.

– Конечно, нет! Сама подумай… Мама наша? Наша. А папа наш? Наш. А если наш папа из армии писал нашей маме письма, то разве эти письма для нас чужие? Мы ведь им родные дети!

– Да, – согласилась Светка (попробовала бы она не согласиться).

…Папа умер тридцативосьмилетним. Мне тогда было 14, а Светке – девять, и мама – его ровесница – вырастила нас одна. Она никогда не жаловалась, что ей трудно, что не хватает денег. Мы обе получили высшее образование.

Прошло много лет. Я уже жила в Москве. Общалась с мамой и сестренкой по телефону. В мае 2012-го позвонила сестра… Я боялась этого звонка и подспудно ждала его все эти годы после своего отъезда в Москву. Я летела в самолете, глотала слезы и думала: должна успеть. Не прощу себе, если не успею. Позже сестра сказала: «Твой приезд вернул ее к жизни». Ровно 50 дней прожила я рядом с мамой. Последние ее пятьдесят дней. Мы много разговаривали. Мама вспоминала давнее. Болезнь почти отняла у нее память. Она не осознавала, какой день недели, какой месяц. Хорошо помнила только то, что составляло ее счастье: как они с папой были молодыми, как он писал из армии письма и она сохранила их все до единого. Тогда я спросила: почему в детстве мне нельзя было читать эти письма? Ведь там ничего такого не было! Мама засмеялась: «Теперь эти письма будут ваши». Потом я пела ей свою песню. А мама подпевала припев. Оказалось, она уже знает его наизусть.

После ее смерти я месяц не могла притронуться к письмам. Внутренняя дрожь каждый раз охватывала меня, как только я видела старую дамскую сумочку с документами. В один из невыносимых вечеров в опустевшей маминой квартире я вынула из шкафа сумочку и раскрыла лежащий сверху конверт… «Дорогая, любимая моя Галинка!» – прочла я и почувствовала, что улыбаюсь. Первый раз за месяц. Родители были здесь. Они не ушли, они всегда будут со мной.

Елена Кисловская. Самые родные

Над автовокзалом зависла сонная тишина, даже подъезжавшие и отправлявшиеся автобусы урчали моторами сдержанно, словно нехотя. Люди изнывали от жары и томились в ожидании. Их заставил вздрогнуть и встревоженно оглянуться грубый прокуренно-пропитый голос:

– Да отвяжись ты от меня – достала уже! Какая ты мне мать – только ноешь и деньги клянчишь.