День поминовения - Наталья Баранская

Яков Борисович угадал: зять появился рано, Лоре только исполнилось восемнадцать. Собственно, зять или не зять этот лохматый парень, долго не понимали в квартире Фогелей. Левка проводил там много вечеров, иногда оставался ночевать, к ужасу теток.

Лора уверяла теток, что Лева “просто товарищ и нечего разводить панику”, у них есть общие дела, они вместе готовят текст композиций для выступления “Синей блузы”.

— Но он старше тебя, он выглядит настоящим мужчиной,— волновалась тетя Сара.— Ночует у тебя, спит в твоей комнате.— У тети Сони набегали слезы.

— Ну и что? Что, я вас спрашиваю? Нет, вы безнадежные мещане. Если товарищ ночует у меня в комнате, то это непременно должно кончиться половой связью?

Тетки ужасались Лориной прямоте, грубости выражений. Но они оказались правы. Кончилось именно так. Однако это была любовь.

Как только Лева и Лора поженились, молодой муж пожелал поселиться отдельно. Они нашли себе комнату. Платил за нее Яков Борисович — у молодых не было денег. Они были студентами пединститута; Лева на филологическом, Лора на историческом факультетах. Стипендия была только у Левы, Лора была на иждивении отца. Сначала Яков Борисович обижался, было неприятно, что дочь ушла из дому, ворчал на “дурацкие принципы”, потом принял отселение, даже радовался,— Лева его раздражал.

Через год после Лориного замужества с отцом случилось несчастье. Якова Борисовича арестовали, обвинили в махинациях с золотом и вредительстве. Тетушки уверяли, что “посадил” отца один из техников.

Отношение к случившемуся у Лоры и Левы было разное. Лева возмущался, кричал, размахивал руками, убеждал жену, что дыма без огня не бывает, и хвалил себя — недаром он считал нужным отделиться. Лора плакала, жалела отца, в душе верила в его честность и чистоту, ждала, когда недоразумение выяснится, но все же колебалась: может ли быть дым без огня?

Ничего не выяснилось, Якова Борисовича не освободили, так он и сгинул где-то на Севере. Теток уплотнили, оставили им одну комнату, прислуга ушла, зубоврачебное оборудование было конфисковано в счет налоговой задолженности. Жизнь стала трудной, денег не было, надо было зарабатывать. Лева ушел с третьего курса, его тянула газетная работа, активное вмешательство в жизнь, разъезды по деревням и стройкам. Он присылал корреспонденции с мест, писал очерки, все ему удавалось, Лев Левин приобретал имя, его материал шел часто на третьей полосе подвалом.

Лора тоже ушла из института. Все чаще приходилось брать справку у врача, она пропускала много занятий. Декретный отпуск, роды, кормление ребенка — все это спасло ее от возможного исключения. Отец испортил ее анкету, вероятно, ее вычистили бы из института, помогла Лилька. Нужно было работать, Лора пошла нянечкой в ясли, чтобы устроить дочку. Девочка, худенькая, бледная, росла плохо. Лева называл ее жестоко Лилькой-килькой. К счастью, болела она нечасто. Так тянулось два года. Больше выдержать Лора не могла, она была согласна на любые условия, лишь бы делать любимое дело, работать, как Левка, продолжать учение. Пошла в газету, где муж работал в штате, тайно от него, к заместителю главного редактора Редобобу, она его знала. Поговорила откровенно и горячо, просила хоть какой-нибудь внештатной работы, отдельных поручений. Ее посылали несколько раз в глубинку сделать материал о соцсоревновании и ударниках труда. Лора была довольна, она горела святым огнем, и этот огонь счастливо для нее освещал только положительное и героическое. Остальное ее не интересовало, она его просто не замечала.

Лора упросила тетю Соню взять на время Лилю, чтобы поступить заочно в Москве в экономический институт им. Плеханова. Тетя Сара устроилась на работу в библиотеку, где много лет помогала как общественница. Софья Марковна зарабатывала вязаньем. Раньше она вязала для родных, теперь брала заказы,— в моду входили береты с помпонами и шарфы

Лиля была ясельным ребенком — тихим и некапризным, любила возиться с куклами и лоскутами где-нибудь в уголке.

Софья Марковна привязалась к девочке, не отдавала ее подолгу матери, и Лора могла учиться и работать — торопилась наверстывать упущенное.

Весной сорок первого Лора уехала в Москву — за месяц до экзаменационной сессии для заочников. Левка уговорил ехать пораньше, спокойно готовиться в Ленинской библиотеке, обещал гулять с Лилей и помогать тете Соне.

Война обрушилась внезапно на жителей столицы и на многие тысячи приезжих. И все, кто приехал в Москву — учиться, консультироваться, отдохнуть, оперироваться, повидаться, отпраздновать, согласовать, приобрести, посмотреть,— все эти тысячи людей ринулись на вокзалы. Одни торопились домой, хотели уехать немедленно, другие — только узнать, как с поездами, билетами.

Уезжали многие студенты-заочники.

Немецкая авиация в первый же день бомбила Киев. Лора звонила теткам, провела на почтамте более четырех часов — линия была перегружена, нет соединения. Тетя Соня ее успокоила: в подвале дома оборудовано бомбоубежище, Лиля не боится взрывов, Лева работает, на фронт пока не посылают. В конце короткого разговора тетя Соня вдруг всхлипнула:

— Постарайся не задерживаться, моя девочка, мало ли что.

Лора разрывалась: хотелось ехать домой, к своим, но сессию пока не отменили. Лора была дисциплинированной комсомолкой, выросла в сознании, что “надо” всегда важнее, чем “хочу”. Она не представляла, как можно бросить дело даже в таких чрезвычайных обстоятельствах. Многие оставались на сессию. В большой тревоге, слушая ежедневно сводки, узнавая о бомбежках городов Украины, Белоруссии, о быстром продвижении врага, ожидая вестей от своих, просиживая часы в очереди на переговоры, провела Лора первую неделю войны. Она продолжала заниматься, сдала еще один экзамен, оставался последний — история философии. Сдаст — значит, перейдет на четвертый курс. Сдаст, и сразу домой.

Двадцать девятого июня Лора узнала, что наши войска отступили от столицы Белоруссии, немцы взяли Минск. Нет, нельзя оставаться, надо все бросать и ехать, ехать скорей.

И Лора отправилась на Киевский вокзал разузнать о поездах и, если удастся, взять билет.

На вокзале — сутолока, неразбериха. Кассовый зал забит людьми так, что трудно войти, у входа колыхалась толпа желающих попасть к кассам. Спрашивать у людей про поезда, билеты не имело смысла,— взволнованные люди высказывали соображения противоречивые и нелепые. Лора нашла конец очереди в справочное, который походил на нитку, торчащую из спутанной пряжи. Эта очередь переплеталась со многими другими, и все они двигались, но не вперед, не к цели, а из стороны в сторону, цепляясь одна за другую, перехлестываясь, перепутываясь. То там, то тут поднимались шум, крики и брань. Духота, жара, запах пота, пыль, поднятая ветром с неметеной привокзальной площади, и разговоры, разговоры — тревожные сообщения, полученные из “самых верных источников”, о бомбежках и разрушениях в разных городах, об эвакуации, окружении наших войск. Временами Лоре делалось почти дурно, к тому же она не успела поесть, была голодна, но, замятая в людской тесноте, терпела.

Наконец, удерживая напор тех, кто сзади, она дошла до окошка, за которым сидела измученная девушка, вытиравшая поминутно лицо серым скомканным платочком. Она сказала, что предварительной продажи билетов нет, постоянного расписания тоже, поезда на Киев и Одессу ходят (“пока ходят”, поправилась она), а продажа билетов — в день отъезда, с утра. Лора не успела спросить, в какую именно кассу надо идти за билетом, ее уже оттеснили. Теперь надо пробиться к выходу через толпу идущих навстречу. Встречное течение захватывало, теснило в сторону, перекручивало. Одной бы не выбраться, но наконец она оказалась позади мужчины, он с силой проталкивался к дверям, и Лора выдралась из толпы. Она жадно вдыхала пыльный воздух, поправила перевернувшуюся юбку, тряхнула шапкой круто вьющихся коротких волос, оглянулась, увидела павильон с надписью “Кафе” и двинулась туда; надо перекусить, нет сил на обратный путь.

В кафе, из тех, что потом получили название “забегаловка”, Лора взяла стакан какого-то серого напитка, не то кофе, не то какао, две сосиски и ломтик черного хлеба. За столиком с неубранной посудой заняла место напротив толстой женщины с неприветливым лицом. Та сердито взглянула на Лору и продолжала жадно жевать сосиски с хлебом. Только Лора начала есть, завыла сирена и хором ответили паровозные гудки — воздушная тревога.

— Граждане, освободите павильон, спускайтесь в метро,— скомандовал мужчина в белой куртке.

Лора торопилась доесть сосиску. Соседка допивала первый стакан, на втором, полном, лежал коржик.

— Вредительство, настоящее вредительство — пропускать самолеты к Москве...— возмущалась она.

— Какое вредительство? Что вы говорите, это же война, понимаете, война!