Кукла. Прошлое, которого не было - Stashe

4 глава

Кубик

Мы бодро шли по коридору. Периодически на пути попадались круглые двери-люки, при нашем приближении на стене возле них вспыхивали голубым полоски сенсорных панелей. Иногда Марта ставила меня в известность о назначении помещений за ними, но чаще приходилось гадать. То ли то были жилые каюты, то ли какие-то помещения, назначение которых мне пока не известно, маленькая библиотека, лаборатория или… да все что угодно. Спрашивать я не решалась, мысли же Марты блуждали где-то далеко, оставаясь темными, как непрозрачное стекло.

Поверхности коридора от пола и по потолку время от времени мягко пульсировали белым светом. Слышен был слабый шум фильтров, белая полоса, сопровождающая нас, становилась то ярче, перемигиваясь тысячами огоньков, то тусклее. Еще я заметила, что стены несколько раз приходили в движение, словно сокращались невидимые мускулы. Неприятное ощущение, будто мы находимся в желудке гигантского пушистого червя, испортило все впечатления от чудес современной техники.

Из-за тех самых дум, что так озаботили Марту, мы едва не проскочили медотсек, на двери которого мягко сиял сенсорный датчик, а немного выше располагался старейшим символом медицины змей обвивавший кубок.

Марта чертыхнулась, по инерции пройдя вперед, развернулась обратно и, пожав плечами в качестве пояснения своих действий, прижала ладонь к сенсорной панели.

— Лев Валерьяныч, откройте, — громко, но вежливо заявила она пустоте, датчик мигнул, цвет его сменился на зеленый, затем раздался характерный звук, тихий, но четкий щелчок. Марта потянула за круглое металлическое кольцо и дверь легко отворилась. Развернувшись, она нетерпеливо притопнула на месте, заметив терзающие меня сомнения.

— Иди, давай, — подбодрила Марта, и зашла за мной следом, буквально наступая на пятки, в святая святых — медицинский блок. И тут же затрещала как сорока, обращаясь к кому-то, пока невидимому. Эта девушка являла удивительное сочетание редкого болтуна и сквернослова, виртуозно сплетая оба качества с нежной, какой-то совершенно не вяжущейся со словарным запасом технаря красотой рыжеволосой нимфы.

В медотсеке меня больше всего поразило то, что большинство объектов, включая немногочисленную мебель и медоборудование, имели нежно розовый цвет поверхностей. Здесь, как и в других помещениях корабля, в которых удалось побывать, почти все трансформировалось. Любопытно.

Я молча слушала разговор Марты с невидимым собеседником, и гадала, куда можно спрятаться в таком небольшом помещении.

— Валерьяныч, срочно нужна твоя помощь, — говорила девушка, — ты просто не представляешь, как я, бля, опростоволосилась. Сказать кому, сдохнут со смеху. Но, мне вот поржать уже и не хочется, потому что адски болит нос и губа. Видимо, я разбила и то и другое, но знал бы ты как! Ладно бы долбанулась темечком о переборку или пока работала на пару с Кузьмой, по запарке, покалечилась в грузовом, так нет же, я лбом в куклу впечаталась.

— Милая моя девочка, я же просил и не раз, свою личную словарную помойку оставлять за пределами моего кабинета, — неожиданно услышала я мягкий, прямо таки бархатистый голос. Моргнув, повернулась на звук и поняла, где прятался хозяин отсека. Он находился за отъехавшей в сторону панелью, в небольшом помещении, возможно для больных, поскольку там находились две капсулы искусственного поддержания жизни, достаточно объемные штуковины, занявшие практически все пространство.

Потирая руки, Лев Валерьяныч, как назвала его Марта, вышел нам навстречу. Я никогда не видела таких старых людей. То есть, держался он молодцом, крепенький и подтянутый мужчина лет шестидесяти на вид. Зная о возможностях современной медицины от медика со «Звезды», я смело докинула ему еще тридцатник. Люди научились продлевать свою жизнь в среднем до ста двадцати, но выглядеть слишком молодо после определенного рубежа им все же не удавалось. Только куклы с возрастом почти не менялись. Я решила, что нужно потихоньку узнать о том, как долго люди считаются дееспособными, ведь судя по всему, этот очень долго занимал свою должность, но уходить с нее не собирался.

«Старые волки не променяют свое корыто, даже на лучшую из нор» — говаривал мой старый капитан, имея в виду, что рожденные для космоса дохнут от тоски, сидя на планете. Смысл его слов стал понятен мне лишь недавно, когда я неделю прожила в дешевой гостинице космопорта.

У Льва Валерьяныча было морщинистое добродушное лицо, но он не выглядел таким же улыбчивым как Марат и не жестикулировал как Бус, а темно карие глаза смотрели очень внимательно, выдавая недюжинный ум. Он кротко улыбнулся и подошел к Марте, которая чувствовала себя как дома, устраиваясь в эргономичном кресле-цветке, выросшем по приказу из пола каюты. Девушка ерзала, пытаясь устроиться то так, то эдак, что выдавало ее беспокойную натуру, ибо не чувствовать комфорта на кресле, которое учитывает все параметры и особенности тела действительно трудно.

— Прости Валерьяныч, — легко извинилась она, чертыхаясь под нос, — но не могу я позориться и показываться в таком виде перед ребятами. Засмеют же, гады. Я точно знаю, завтра утром у меня синяк на полрожи будет. И на эту раскрасавицу посмотри. Она сказала, ей немного досталось.

— Выглядишь бодро, — констатировал старик, подходя ближе. Затем, склонив голову на бок, вдруг обратился ко мне, — а ну-ка, сядь, солнышко, на кресло и подожди пару минут. Сейчас я подлечу егозу и займусь тобой. Голова кружиться?

— Нет, — ответили мы хором с Мартой. Она рассмеялась, правда, почти сразу скривилась и жалобно, словно маленькая девочка, заныла, — Валерьяныч, ну, правда, стыдно же.

Старик быстро пробежался по ее лицу сильными гибкими пальцами, ощупывая повреждения и отек. Я восхищенно наблюдала. Мне казалось невыразимо красивым это все: движения его рук, изящные и одновременно мужественные, ловкость профессионала, отточенная до автоматизма, легкая холодность в сочетании с человечностью.

Наш медик не обращался со мной грубо, но всегда с какой-то маниакальной настойчивостью подчеркивал, что я лишь подобие человека. Он был странным типом, наш доктор, но когда на борту разразилась эпидемия, сделал все, чтобы спасти экипаж. Сам держался на ногах до последнего. Уже перед посадкой на планету, убедившись, что мы в руках врачей потерял сознание и через какое-то время скончался. Они еще удивлялись, что он столько продержался. Странный тип…

Лев Валерьяныч подошел к своему столу, такой же каплевидной формы, как в каюте капитана, стекающего прямо в пол розовым водопадом застывшего пластика и какое-то время задумчиво стоял. Решал, наверное, что делать дальше. Определившись, старик повернулся к стене, из которой на моих глазах выросла стенка-шкаф с множеством отделений и достал какую-то крошечную металлическую штучку.