The Мечты. Бес и ребро (СИ) - Светлая Марина

А она ведь действительно была очень красивой утонченной куклой, коллекционной, как сказала ей однажды ее преподавательница риторики в институте. Конечно, это было полжизни назад, но все же.

Между тем, в голове один за другим происходили легкие ядерные взрывы, повалившие ее обратно на постель без сил, надежд и даже уже без сожалений. Она протянула руку к изголовью и выключила лампочки, горевшие здесь всю ночь, затем медленно повернулась на бочок, к окну. Там, за бамбуковыми шторами, окончательно наступил день, просачивавшийся к ней в спальню ярким июньским светом. Свет – это хорошо. Когда светло, прятать нечего. Она подтянула колени повыше к груди и прикрыла глаза, все еще надеясь хоть немного поспать, но и тут ее ждал облом. Только-только начала проваливаться в сон, как под подушкой зазвонил телефон, и оттуда на нее вызверился Аркаша Жильцов.

- Вот что, Адамова, - сдержанно вещал он в ее ухо, пока она пыталась открыть хотя бы один из своих двух, несомненно, очень красивых шоколадных глаз, - если ты сегодня попробуешь прогулять репетицию, я тебе клянусь! Я это сделаю!

- Не сделаешь, - огрызнулась Стефания, прекрасно понимая, почему он сходит с ума.

- Сделаю, сделаю, вот увидишь! Хомченко тебе уступила только потому, что у тебя тыл прикрыт лучше.

- Нет, Аркаша, Хомченко твоя уступила мне потому, что этот спектакль под меня ставится. И ты это знаешь. А про тыл, дорогой, тебе лучше наш Юхимович расскажет. В конце концов, это я живые деньги театру приношу. Потому Лиля как играла во втором составе, так в нем и останется! – к концу собственной пылкой речи Адамова даже задумалась, как это ей хватило бодрости сказать столько слов. Еще и цензурных. В то время как ее голова от подушки так и не оторвалась, а взгляд все же открывшегося глаза был уныло прикован к окну. Ясно было одно: вставать придется. И в театр ехать тоже. Еще и непонятно на чем.

Жильцов продолжал что-то пыхтеть, но она слушала его вполуха, настраиваясь на подъем. Душ. Почистить зубы. Завтрак к черту, в конце концов, она худеет. Лето!

Однако заткнуться по-простому Аркадий не мог, потому, когда она была уже на полпути к краю постели, услышала:

- Я многое готов спустить на тормозах, Стефания, по объективным причинам, но только не твои прогулы! Поверь, что бы ты ни думала в своей голове, всегда найдется кто-то другой!

- Стефания Яновна! – отрезала она и сбросила вызов. Кто-то другой! А то она не знает, что всегда найдется кто-то другой! Кому он это рассказывает?!

Вообще-то Аркадий Жильцов – мировой парень и главный режиссер Солнечногорского театра. Они были одногодками, и если она считалась актрисой в расцвете своего таланта (считай, женщиной среднего возраста), то он – успешным молодым режиссером. Вот такая несправедливость. Нет, Стефания вполне себе привыкла к несправедливостям разного рода, собственно, именно они, несправедливости, и привели ее туда, где она находилась на сегодняшний день, но нарастив себе единожды броню, вряд ли будешь так уж восприимчива к проблемам той же Лили Хомченко, которая двадцать раз звезда муздрамы, но после появления в труппе Стефании Адамовой – ей и развернуться негде. Потому что идут на Адамову.

Сама же Адамова идет в душ.

А после душа – совершает еще ряд манипуляций для приведения своего фасада в порядок, после чего наконец выдвигается в сторону театра. Посредством службы такси.

В фойе она влетела, когда часы показывали время, близкое к обеду. На голове – шляпка канотье, из которой она получасом ранее извлекла то, что осталось от фиалок, полученных накануне от кого-то из поклонников. Тщательно загримированное лицо в тени соломенных полей и обрамлении темных, очаровательно растрепанных стриженых по плечи волос – не выдает следов вчерашних возлияний. На сгибе локтя – сумка, плетеная из кукурузной лозы. В обеих руках – по стаканчику кофе для дорогого сердцу режиссера и для себя. Тонкий стан – облачен в узенький и коротенький джинсовый сарафанчик. И невысокими каблучками по ступенькам: цок-цок-цок.

Про Стешу с детства говорили, что она очень хороша собой. Невысокая, ладная. Темноволосая и немного смуглая. С упрямым остреньким подбородком, капризными чувственными губами и глазами, в которых тепло, шоколад, дорогой бархат и столько чертовщины, что непонятно, что более рационально – перевоспитывать или прибить. Впрочем, сейчас эти самые глаза были скрыты солнцезащитными очками, которые она, вваливаясь в зал, не удосужилась снять.

Шум, который она создала и скрипом двери, и своим фирменным от бедра «цок-цок-цок» по паркету, отвлек тех, кто стояли ближе ко входу. На небольшой сцене репетиционного зала, где потихоньку читали текст «Стелла» и «Стэнли», ее будто бы и не заметили. Не заметили ее и те, кто стояли рядом, контролируя происходящее.

Стефания продефилировала прямо перед носом помощника режиссера, пока не дошла до Аркаши, сидевшего в первом ряду. Тот, удостоив ее мимолетным взглядом, холодно и отстраненно проговорил чужим голосом:

- Ты соображаешь, что творишь, а? Ты новости открывала вообще?

- Зачем, если я и так знаю, что там пишут? Это же я главное действующее лицо. Могу рассказать подробности.

- А ты их помнишь, подробности?

- То, что было до фонтана или после? – смеясь, закусила она губу и сунула Аркаше кофе, усаживаясь рядом.

- Переодеваться чеши, дура! Нам еще работать весь день! Ты хоть в состоянии?

- Скажи мне честно, Аркаш, ты помнишь хоть один случай, чтобы я была не в состоянии?

- Я боюсь, что однажды ты нас подведешь. Такие, как ты, сгорают быстро.

- От алкоголизма? – хохотнула Адамова.

- От силы собственного таланта.

Больше он ничего не сказал. Вскочил с кресла и ломанулся к сцене. Вообще услышать от Жильцова такое – нонсенс. Он бы в жизни ни за кем таланта не признал, речь всегда шла исключительно о профпригодности. И именно он был самым громким, самым отчетливо слышимым из тех, кто выступали против принятия Стефании в труппу, когда она приползла в Солнечногорск раненой диковинной зверушкой.

Сейчас ей оставалось смотреть на его взмокший затылок, пропускать мимо ушей то, что он говорит Артурчику-Стэнли, поеживаться от мурашек, пробежавших у нее по спине, и думать, как хорошо, что она не сняла очков при нем. Иначе он бы наверняка увидел, что она и правда почти перегорела.

- Адамова, ты еще тут? – раздался Аркашин рев, возвещавший, что терпение его уже на исходе. Сегодня у них сложная сцена. Дикая по своей энергетике. Стеха хмыкнула, отпила свой кофе и пропела в ответ:

- Змей Горыныч!

А после ретировалась из зала в свою гримерку, чтобы через сорок минут явить на сцене... нет, не себя. Бланш Дюбуа во плоти. Даже сейчас, переодевшаяся в удобные спортивные бриджи и майку, чтобы ничего не стесняло ее действий, далеко не идеально помнившая текст, без грима и особенного желания настраиваться на старавшегося соответствовать ей Артурчика в роли Ковальски. Довольно ей истерично зашептать: «В отчаянном, в отчаяннейшем положении! Помогите! Попалась в западню»[2] - и фиг Жильцов воплотит свои угрозы насчет перестановок, черта с два что светит Лилечке в первом составе! Не говоря о том, что у нее ведь и правда... тыл имеется.

Солнечногорский театр готовил постановку «Трамвая «Желание» с конца весны. Юхимович, директор театра, никогда не скрывал того, что спектакль, после блестящего успеха «Романтического уик-энда» в позапрошлом сезоне и постановки «Трех товарищей» в прошлом, – делается под Стефанию Адамову и для Стефании Адамовой. Потому что играть она была способна самый сложный драматический материал... да она, черт возьми, рождена была для такого материала. И хотя вполне органично смотрелась и в легкомысленных пьесах, все понимали, что Бланш Дюбуа имеет потенциал ее визитной карточки... и визитной карточки Солнечногорского театра.

Словом, читка прошла как надо, хотя Жильцов, видимо, желая отыграться, совсем не давал ей спуску, придираясь почти к каждому жесту и отчаянно жаждая получить флакон зеленки в рыло. Но Стеша теперь была хорошей девочкой – промышляла разве что некоторой тягой к спиртному. И никто не поручился бы за то, насколько эта тяга сильна.