Лень - Наталия Медведева

Видимо, чувствительность современного человека притуплена. Они спокойно наблюдают трагедию, разыгравшуюся на океане, и их поражает не столько взрыв, сколько прозрачность воды. Тот же Тихий океан на берегу Санта-Моники — цвета ржавчины и всегда агрессивный. Здесь же даже взрыв не смутил спокойствие бирюзовых вод.

— У вас такой же номер, сашулька. — Виктор ехидно глядит на большую кровать.

Эти две кровати, сдвинутые вместе, в своем номере они уже разъединили. «И баба у вас одна и та же», — думает Верка и встряхивает белым платьем, в синих разводах. Чемоданы их лежат на постели открытыми.

— Вы до хуя с собой одежды привезли, — с некоторым презрением говорит Виктор.

— Ее не хватит для посещения и трети ресторанов из списка Аллочки. — Верка уверена, что свой отпуск Алла проводила не с приятельницей по работе, а с любовником.

Виктор поджимает губы, делая из них яркий ножевой порез.

Входящий в номер Дусик потрясает двумя бутылями розового шампанского «Муммз», купленного в холле, при регистрации. Они льют и начинают решать, как проводить время и, самое главное, куда пойти есть. Верка идет в ванную переодеться и с радостью думает, что скоро сюда приедет Димочка и она сможет убегать к нему, а не развлекать этих… Дима-гомосексуалист обычно приезжал на Говнаи, как он шутил, отмечать Новый год. Но в этом году он решил отметить его в объятиях московского любовника (красивого актера и кинорежиссера) и на лето прилететь на эти бутербродные острова. «Верок, мы там дадим жару этим говнайцам!» — предвкушал он, звоня из Сан-Франциско за день до их отлета. Но уже видно, что «говнайцы» цивилизованы и американизированы донельзя. Как это часто бывает, захваченные сильными и богатыми становятся большими националистами, чем захватившие их.

Спустившись в холл, Верка понимает, что ее ждет участь телеги, которую пытаются сдвинуть лебедь, рак и щука.

— Чтобы никого не обидеть, перекусим сейчас же в кофи-шоп, для Виктора, потом выпьем в баре у бассейна, для саши, и чуть позже пойдем в ресторан для Дусика. — Они поражены ее лаконичным решением.

Но к вечеру они все поругались. Дусик срочно хочет заняться поисками марихуаны — «Гавайская — самая лучшая!» — но он не говорит по-английски. Виктор хочет ебаться, а саша смотреть местное TV и чтобы Вера при этом пришивала ему оторвавшуюся пуговицу.

Она уходит на пляж и сидит на песке перед океаном, чуть освещенным огнями от отелей и фонарей пляжа. Начинается дождь. Возвращаться в отель не хочется. Дождь-конь набирает скорость и переходит в галоп. Вера идет в воду, прямо в платье-рубахе. Тепло. Навстречу ей плывет улыбающаяся парочка, тоже скрывающаяся от дождя в воде. Полумертвые медузы — кусочки их, разорванные дождем, — скользят о руки, даже в темноте они отливают сиреневым светом. Платье вздувается, не давая утонуть, будто спасательный круг. Она выходит из воды, как на обложке в секс-журнале — мокрый лен прилип, облепил тело, и оно кажется голым. Дождь-конь уже топчется на месте. Она идет мимо бассейна, в нем тоже люди. В холле, у лифтов, стоят промокшие, веселые японцы, похожие на гавайцев — у их ног собираются лужицы воды, стекающей с них.

Саша скандалит — лениво, но противно. Переодевшись из мокрого платья в халат, Верка уходит в номер к Виктору с Дусиком. Последний дремлет на кровати, стакан с коньяком на груди, в руке. Она забирает его — он чуть приоткрывает глаза, но не пробуждается. Или делает вид, что спит. Она пьет его коньяк, а Виктор идет в ванную и из-за приоткрытой двери зовет ее пальцем с заостренным ногтем. Она идет.

— Да не бойся ты… Он спит. Ну, Верок… — Он включает воду и оставляет ее шумно бежать в раковину. — Ничего они не услышат.

Верка виснет на его шее, зацепившись нога об ногу на его пояснице. Он стоит с открытыми глазами и смотрит в зеркало на ее опускающийся и поднимающийся круп. Руками он помогает, поторапливая, опускаться-подниматься, опускаться-подниматься… Вода шумит в раковину. И Верка тяжело дышит, отождествляя себя с океаном под галопом дождя.

Загорать было удобнее у бассейна. Но там всегда шумели дети американских «мидл класс» семей. Пока «лебедь, рак и щука» завтракали, она брала полотенца и шла на пляж занимать песчаную площадь под солнцем. Если был ветер, то по берегу бегали люди с досками — серферы — и пытались поймать волны.

Сашин зуб успокоился, и он отдал оставшийся кодеин Дусику, который тут же все съел и ходил теперь по пляжу в поисках людей, торгующих марихуаной. Он таки находил их, но то, что они ему продавали, не было похоже на «самую лучшую, гавайскую». Это заверение Верка видела на плакате в довольно подозрительном баре Лос-Анджелеса, сделано оно было карандашом, похожим на губную помаду: «гавайская травка — лучшая в мире», но тот человек был куда более везучим, чем Дусик, который приносил полиэтиленовые, прозрачные, запечатанные пакетики, за которые платил по десять долларов. Он вспарывал пакетик, и засушенные листики на веточках оказывались чуть ли не лавровым листом! Они попробовали курить эти листья…

— Сколько супов можно было уже сварить с этими лаврушками. Ты поваров каких-то прихватываешь! — смеется Витька, он не курит, и ему все равно.

— Бля, в Нью-Йорке я по морде, по одежде могу определить, кто что продает. А тут они все в этих гавайских трусах… — Дусик тасует колоду карт.

Вера фотографирует их на полароиде. Виктор и саша держат в руках двух дам — крестовую и пик.

Появление Димы из Сан-Франциско вызывает недовольство Виктора. Собираясь идти с Димочкой на встречу — он живет в отеле рядом, где его знают уже шесть лет, — Верка напяливает желтую шляпу с огромными полями и, взяв бутыль шампанского, шутливо желает им приятного вечера.

— Уверена, что вы останетесь голодными…

— А на хуя ты идешь к этому пидеру? — Виктор у них в номере. Глядя на сашу, он добавляет: Что ты ее отпускаешь?

— Между прочим, этот пидер — наш друг! — Вера уходит.

Отель Димы старее и дешевле. И ей он нравится больше — он один такой. «Мариоты» — туристские высотные коробки, по всей Америке принимают мидл класс со всего мира. Димка на балконе. Завидев Веру, он прихлопывает в ладоши и встает в испанско-цыганскую позу, поет свой любимый куплет: «Мы всё пошлем ко всем чертям на всякий случай! На всякий случай, ко всем чертям!»

— Димуля, а пианино в номере нет?! — кричит ему Вера.

Они обнимаются, целуются, визжат и кричат в коридоре уже, перед дверьми в номер.

— Шикарно!.. Правильно сделала, что оставила этих распиздяев!

Он тут же делает несколько снимков — на балконе, в кресле. Приходит его друг — не сожитель, а приятель из Сан-Франциско — и снимает их вдвоем: на балконе, в кресле. С Димкой легко и просто. Он всему рад. Друг его уходит звонить не приезжающей почему-то женщине. А Димка открывает шампанское. Оно пеной выливается ему на брюки, и он с радостью снимает их. Станцевав, помахивая ими, как цыганской шалью.

— Верочка, сейчас мы пойдем смотреть местные говнайские танцы. И пить местные коктейли. Не говнайские, а райские… «Как цыгане поют, рассказать невозможно!» — поет он.

В нем сохранился задор и радость жизни восемнадцатилетнего шанхайского юноши. В Шанхае он родился, в Шанхае же и «пошел по хуям», как грустно говорит он. Он всегда был другом любой артистической среды, богемы. Влюбившись в Вертинского — бога истомы, фатализма и надрыва, — он сам стал исполнителем таких же романсов. Его тонкие пальцы перебирают клавиши, будто обсасывают позвонки любимого юноши. «Ты закрой ресницы, милая моя… Пусть тебе приснится вечер, сад и я…» — не поет, а нашептывает, заговаривает и гипнотизирует он самого себя. Будто бы вспоминая молодого человека, роман с которым окончился для последнего трагически, — капитана советской армии разжаловали. Никогда не узнав подробности этой истории, Верка думает: «Может, Димка придумал ее?» Его чувственности и чувствительности, начинающимся с кончиков пальцев, всегда хотелось чего-то необычного. Но его гомосексуализм не вульгарен. Он не похож на пэдэ Санта-Моники — усатого и накачанного. Истеризма героини/героя фильма «Ля каж о фоль» в нем тоже нет. Он ненавязчив в своем гомосексуализме. Он просто сумасшедший, богемный мужик, и ей хорошо с ним.

— Что Сан-Франциско, Димуля? Как мама?

Они выходят из отеля под руку. Димка во всем белом. На плече его «сумка-педерастка», его название. Между средним и указательным, украшенным громадным изумрудом — «остатки шанхайской роскоши!» — неизменная сигарета с золотым ободком у фильтра, «Санкт Мориц».

— Верок, мы пойдем в бар соседнего отеля, там вид на закат лучше, романтичней. Да и коктейли там больше. Я возьму желто-красный, к твоему наряду, а ты… ну, шалунья, ты для Димки-мудилкиного костюма — кокосовый!

Файв о’клок в полном разгаре. Официанты снуют, разнося «вазы» с напитками. На небольшом помосте две гавайские девушки танцуют под аккомпанемент гавайских — но в основном они, видимо, откуда-нибудь из Иллинойз — музыкантов… Они в третий раз меняют столик, выбрав наконец место, где океан и полосу горизонта не заслоняют ни лысины, ни шляпы. Коктейли надо придерживать двумя руками.