Кока-гола компани - Матиас Фалдбаккен

— He-а, хе, хе …

— ХЕ-ХЕ, и я не могу, хе-хе, блин, просто невозможно восстановить в памяти или объяснить, что это был за звук, хе-хе, художественное бздение хе-хе-хе, но черт с ним, мы к таким штукам привыкли, и трубный глас Лонильчика оказался всего лишь прелюдией. Это был зачин, цветочки. Все так и попадали со смеху; я сидел, не поднимая глаз от стакана с глинтвейном, и злился; но нет, фанфара Лониля послужила всего лишь прелюдией. Можно много найти слов, которые для описания Лониля не подходят, но вот какое точно подходит, так это вороватый. Вороватость стоит первым номером в перечне. Лониль стал настоящим ворюгой, тянет все как сорока и не боится, что его застукают, чем ему ни грози. Ты видел, он везде с собой таскает рюкзачок? Он туда сует всё, что плохо лежит, он носит в нем учебники, но вместе с учебниками, в которых говорится только о добром и хорошем, — здесь я отступаю от своих принципов, Каско, когда дело касается Лониля, я заставил себя, провалиться мне на этом месте, покупать книги о добрых делах, но не важно; вместе с книжками всегда валяется куча краденого. И вот теперь, то есть 16-го декабря прошлого года, он пошарил у меня на полке с видео, Каско, и…

— Неет…

— Вот-вот…

— Нееет…

— Да, и это факт, Каско, этот дьявол Лонильчик пошарил на полке с видео, выудил кассету с порнушкой и прихватил с собой, и…

— Неет… врешь..?

— Вот-вот, одну из наших, я весь этот чертов год стеснялся признаться, я, Каско, ни одной живой душе, кроме Мома-Айша, не рассказывал этого, ты понимаешь, Каско, эти людишки вынуждают МЕНЯ превратиться в эдакого задрипанного крутильщика! Я никому об этом даже не заикнулся, включая тебя, Каско!

— Ё-моё! Не может быть! А потом чё..?

— Ну чё, пацанята бегали за едой, как обычно, и базарили, и пока фрёкен Фэрёй с помощью чьих-то родителей переставляла ёлку из центра зала, где она заслоняла лучи проектора, Лониль, этот мелкий дьявольский монстр, порожденный мной, подменил Книгу джунглей, которую та же фрёкен Фэрёй заранее вставила в кассету за несколько часов до этого, нервничала, мол, всё должно быть готово и пройти без сучка, без задоринки; так вот Лониль подменил Диснея лентой ЧЛЕН В ПОМАДЕ НА ПАРАДЕ… вот-вот, плёнка была уже перемотана до середины, как с такими фильмами и бывает, так что началось сразу середь сцены …

— Ну даёёёёт… Мать твою за ногу… И что тогда..?

— А вот пошевели мозгами, Каско. Подумай-ка сам, что тогда. Но… хехе… тут еще такая штука, забавно было, что посмотреть успели все 120 душ, потому что фрёкен Фэрёй ударилась в панику, а ты знаешь, как трудно бывает найти кнопку выключателя на техническом устройстве, с которым ты не знаком, а бабы же никогда не бывают знакомы с техникой, а уж если ты при этом еще и в панике, то можешь себе представить, что получается. Короче, прежде чем экран погас, прошло несколько секунд, и первое, что все увидели… хехе… Каско, хехе… это твоя рожа в момент слива, а первое, что мы хехе, услышали, это твой идиотический стон, а за ним YEAHHH!! Хо-хо, можешь вообразить, хороша рождественская ёлочка в сраной Самой средней школе? Праздник ёлочки, украшенный мордой оргазмирующего Каско на стене, размером 2 × 3 метра, и крупным планом твой член, из которого стекают и размазываются по лицу Шеебы сливки домашнего приготовления. Хехе… Хрен, Каско, это было невыносимо, нет, мать твою, вынести это не было ну никакой возможности, Каско. Я, наверное, ещё никогда так громко не вопил ЛОНИЛЬ!!! я голос надорвал, Каско, у меня из горла крошки рождественских пряников так и разлетелись по всему сраному кинозалу, я подскочил так, что опрокинул парту, за которой сидел, термосы с кофе и чаем так и покатились оттуда, папаши глаз не могли оторвать от экрана, мачехи от отвращения давились какими-то странными звуками и прикрывали глаза рукой, а дети, те так всё время и просидели с открытым ртом. Я-то двинул прямо в сторону мордахи Лониля, из поля зрения ее ни на секунду не выпускал. А он сидит себе! Вот в этом, собственно, весь Лониль. Сидит себе и наблюдает, как я напролом пру к нему, как носорог, через звездочки, гномиков и новогодние гирлянды. Серебристые блёстки так вокруг меня и поднимались облаком, Каско, а Лониль сидит себе, ручонки на коленях сложил… у него стыда просто вообще нет, Каско, он не усвоил ни единой нормы или условности человеческого поведения. Уж хоть одну-то норму к шести годам осваивают, одну-единственную нормочку, ведь так, Каско, а? Ну? А вот черта лысого, только не Лониль. Все эти школьные мероприятия пробуждают во мне остатки прежних навыков дисциплины, начальная школа — это ее последний оплот, Каско. Стоит мне туда войти, и я чувствую вину и стыд, Каско, без всяких на это причин, просто я не в состоянии отряхнуть это с себя, черт бы их подрал. Не могу, и все. И уж после прошлогоднего, когда мы такое учудили, лучше не стало, уж поверь. Я Лониля сгреб в охапку и приподнял над партой. Вот тут-то он и взвыл как поросёнок резаный, но не из-за того, что я ему чуть руку не оторвал, нет, он вопил ПОШЛИ вы ВСЕ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! да так это с чувством, его послушать, так подумаешь, он точно знает, куда это он всех посылает. Это он ведь не мне орал. Я судорожно вцепился ему в руку и волок его к двери, а он, подвешенный за руку, крутился и изворачивался и представляешь, Каско, всё орал собравшимся, ПОШЛИ вы К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! ПОШЛИ вы К ЧЕРТОВОЙ МАААТЕРИИИИ! Срывающимся таким голоском шестилетнего мальчонки, так он и вопил во все горло — пошли вы к чертовой матери. Я пробкой вылетел из кинозала и помчался по коридору к входной двери, Лониль вопил, я только краешком глаза видел, как сбившиеся в кучку шестилетки и парочка побледневших педагогов высовываются из-за двери, и глаза у них вот-вот выскочат из орбит на их уродских рожах. Это они пялились на то, как мы вываливаемся на холод из этого кошмара детских новогодних рисунков, низеньких вешалок для одежды и линолеума.

— И ты теперь хочешь, чтобы я с вами пошел? Ты чё, думаешь, я совсем дебил, Симпель, я, что ли, должен все это загладить теперь? Может, ты лучше затащишь с собой Типтопа или Спидо? Я не могу туда пойти. Ты чё, ты думаешь, что ты говоришь, Симпель? Как тебе в голову пришло меня позвать? У тебя уж совсем шарики за винтики зашли …

— Да успокойся, Каско. Ты же мне слово дал. Дал слово — держи.

— Нет уж, как дал слово, мать твою, так и назад возьму, если я и понятия не имел, что в награду меня кинут львам на растерзание, просто не понимаю, как тебе могло втемяшиться, что я с вами пойду. Не пойду, и вот это, мать твою, мое последнее слово.

— Кааааско, никто же тебя не узнает. Во-первых, уже годы прошли с тех пор, как ты снимался в ПОМАДНОМ ЧЛЕНЕ, во-вторых, ты тогда как раз к съемкам загорел, выглядел как тот еще на фиг латинос, а сейчас ты бледный, как покойник, и в-третьих, Каско, я тут разговаривал с папой Хансом, и он мне раскрыл некую вашу производственную тайну, рассказал, что для съемок рождественского фильма тебе придется отпустить бородку, будешь играть роль отца семейства, так ведь, как фильм-то называется, ВЕЧЕРНИЙ МУДОЗВОН?

— Черт бы подрал папу Ханса! процедил Каско, сверкнул очами и продолжал: — Фильм называется БЬЮТ КУРАНТЫ — ПЬЮТ КУРСАНТЫ, но тебя это пусть не колышет!

— Видишь ли, Каско, я стараюсь быть в курсе событий, и не родился еще на земле тот человек, что узнал бы в тебе звезду ПОМАДНОГО ЧЛЕНА. Тоже мне, проблема, рождественский праздник. К тому же фрёкен Фэрёй пропала, ты разве не читал? Пойдешь как миленький на сраный праздничек, все, разговор окончен, мать твою.

Симпель улыбнулся так, как обычно улыбается, добившись своего, хотя Каско еще не сдался. Потом постучал костяшкой пальца по циферблату часов, и они двинули во ДВОРЕЦ КИНО.

Несмотря на то, что в кинотеатре толклось в общем-то очень даже много народу, в зал 9, где показывали КЕНДАЛЛА, тянулись одиночные недотепы. Сам зальчик тоже был не из больших; рядов 12–15. Симпель рассказал Каско, хоть Каско это и так уже знал, что обычно он старается всунуть голову в окошко кассы или прижать как можно плотнее лицо к стеклу, отделяющему его от билетера, чтобы разглядеть план зала, открывающийся у билетера на экране компьютера. Потом он обычно просовывал руку через отверстие для передачи денег и показывал, какие хочет получить места; они, само собой, должны располагаться в центре зала, не сбоку, и по высоте тоже соответствовать центру экрана. Короче, он должен сидеть на одной прямой с центром экрана, иначе какой фиг тогда вообще в кино ходить. Его беспримерно раздражал размер зала 9, там и амфитеатра-то не получалось, и потому невозможно было оказаться на нужной высоте. Но на этот раз пришлось смириться с этим, решил он, поскольку КЕНДАЛЛ, по его словам, был «не фильм, а просто бенгальский тигр какой-то, почти что истребленный хохмами и дурацким глубокомыслием, но опасный сам по себе».

Выйдя из зала после того, как оба они, Каско и Симпель, явились свидетелями массового исхода и без того жидких рядов публики с фильма, отчего Симпель пришел в какое-то сентиментальное, слюняво-поэтическое настроение, он сказал: «Будь ты хоть самым опасным тигром, это тебе не поможет, если твои жертвы обрушат на тебя из винтовок залп за залпом слоновьи заряды скукотищи».