Природа и власть. Всемирная история окружающей среды - Йоахим Радкау

Два современных китайских историка видят тысячелетний лейтмотив экологической истории Китая в постоянном росте населения, который приводит к разрушению почв – сначала малозаметному, затем стремительно набирающему скорость и масштаб (см. примеч. 10). Как считает английский экологический историк Роберт Сэллерс, ключом к истории Древней Греции также является репродуктивное поведение. Он использует модель r– и K-стратегий, принятую в экологии по отношению к видам животных: r-стратегия – как способ обеспечить выживание вида производством огромного множества недолговечных потомков, K-стратегия – как способ приспособления вида к пространству с ограниченными пищевыми ресурсами за счет производства небольшого числа заботливо выращенных и воспитанных потомков. K-стратегию можно ожидать в первую очередь там, где жизненное пространство вида четко отграничено. Соответственно всемирный процесс стирания границ приведет к росту демографического давления, борьбы, нужды и массовой гибели. В эпохе древнегреческой колонизации Сэллерс обнаруживает все признаки r-стратегии, что в долговременной перспективе привело к экологическому кризису, поскольку колониальная экспансия вскоре дошла до своих пределов. Он проводит параллели со многими другими мировыми культурами. Известный экологический историк из США Джон Р. МакНилл утверждает, что экологическая трагедия Средиземноморья, главное действие которой он относит, правда, к гораздо более позднему времени, повторяется затем в тропических горных регионах: перенаселение, чрезмерная нагрузка на ресурсы, сокращение площади лесов, эрозия (см. примеч. 10).

Заметно, что универсальные лейтмотивы экологической истории в основном связаны с кризисом. Но это еще не вся история. Заколдованный круг – это прежде всего идеально-типический процесс в понимании Макса Вебера[17]. Чтобы понять, будет ли иметь место определенный тип разрушения среды, в каждом отдельном случае требуется тщательный анализ. Не в любых условиях оросительные системы приводят к засолению почвы и распространению малярии. Многое зависит от того, хорошо ли функционирует дренаж, обитают ли в прудах и в воде рисовых чеков маленькие рыбки и лягушки, поедающие личинок комаров – хозяев возбудителя малярии. Насколько тяжелым был «тяжелый плуг»? Насколько надежными были земледельческие террасы? Насколько частыми были заборы? Важнейшие для экологической истории мелкие различия нередко нужно искать на уровне обыденных технологий.

Автономна ли человеческая популяция или управляется извне, следует ли она в своей репродуктивной стратегии r– или К-модели – во многих случаях нельзя сказать однозначно. Соответствуют ли люди одному типу репродуктивной стратегии: как киты – К-стратегии, а лемминги – r? Ведь они всегда имели некоторое пространство для маневра, чтобы регулировать собственную численность. Немецкий зоолог и этнолог Хуберт Маркль считает, что «с биологической точки зрения» человек – «примат, прошедший наиболее сильную селекцию по К-типу» (см. примеч. 11). В культуре Древней Греции, по мнению Сэллерса, имели место как та, так и другая стратегии. Скудость окружающей среды могла способствовать ограничению рождаемости, что вело к созданию более стабильных условий, чем рост численности населения в более благоприятной среде.

Далеко не всегда и не везде названные типы деградации среды образовывали заколдованный круг. Как раз высокая плотность населения и интенсивное аграрное хозяйство могут порождать такие традиции бережного обращения с почвами, которые не способны создать экстенсивные формы хозяйства: датский специалист по аграрной экономике Эстер Бозеруп заложила направление, в рамках которого исследуется разумность и устойчивость интенсивного мелкого крестьянского хозяйства. Если человеческие экскременты полностью возвращаются в почву, то рост численности населения не всегда ведет к истощению почв. Если считать прототипом гармонии человека с окружающей средой сад и огород, то известная степень плотности заселения создает преимущество. Интенсивное использование лесов может вести к их деградации, а может – к становлению продуманного устойчивого лесного хозяйства. Однако даже в Германии с ее богатейшей лесной документацией нелегко выяснить, когда, где и что происходило с лесами.

Кризисные механизмы экологической истории не действуют с неизбежностью природных законов, ведь человек зачастую способен к противодействию. Правда, можно сконструировать такие модели событий, когда сопротивление людей сильно затруднено. Это возможно, с одной стороны, если разрушение среды столетиями протекает медленно и практически незаметно; а с другой – в противоположной ситуации, когда разрушение набирает галопирующий темп, и различные факторы объединяются в автокаталитический circulus vitiosus[18]. В типичных случаях наблюдалось как одно, так и другое, иногда даже в одном и том же процессе. Исследования уже давно показали, «что эрозия начинается с медленного и почти незаметного переноса почвы, но затем может быстро нарастать и даже принимать катастрофический масштаб» (см. примеч. 12).

Тем не менее в общем можно исходить из того, что люди до некоторой степени чувствуют, когда они начинают разрушать собственную жизненную среду и, в принципе, могут противодействовать этому. Традиционные экологические проблемы насчитывают тысячелетний возраст и по сути своей просты, так что с древности накопилось богатое знание о том, как с ними справляться. При желании не так трудно помешать козам и овцам выбивать и выедать леса, да и многое другое в лесопользовании не открытие. Но далеко не всегда люди способны к предусмотрительному поведению, не всегда их понуждали к этому жизненные обстоятельства и не всегда наличествовали нужные для защиты среды инстанции и правовые традиции.

Болевая точка, вероятно, состоит в том, что в каждом конкретном случае адекватные стратегии решения экологических проблем вовсе не в такой степени следуют простым моделям, как сами проблемы. В игру здесь вступают культура и общество. Действенное решение часто представляет собой не прямой ответ на проблему, а компонент культуры, который хотя и может быть усилен требованиями экологии, но исходно вызван к жизни чем-то иным. Перенаселенной классической Аттике подходила некоторая культурная преференция гомосексуализму, в то время как в Тибете в более поздний период нехватке пищевых ресурсов вполне отвечали полиандрия и монашество. Решения экологических проблем часто сокрыты в социальной и культурной истории, но их еще нужно расшифровать (см. примеч. 13).

Для власти регулирование ресурсных проблем с древности обладает привлекательными сторонами: достаточно вспомнить строительство каналов и дамб и контроль над использованием воды, леса и пастбищ! История окружающей среды – это всегда история господства, и это тем более так, чем дальше она уходит от локальных проблем, выходя на уровень большой политики. Именно здесь нашим глазам открывается, вероятно, самый важный для мировой истории элементарный процесс в области экологических проблем. Проблемы как таковые сводятся к небольшому числу лейтмотивов, но их географический масштаб и подход к ним с течением времени меняются. Формирование крупных политических и еще более крупных экономических единиц, всемирная интеграция – не могут не отражаться и на истории среды. Пространственный размах проблем возрастает, на полномочия по их решению претендуют единицы все более высоких политических уровней: территории, национальные государства, наднациональные инстанции. Экологическое знание также приобретает большую эксклюзивность, переходя в руки профессионалов и государственных экспертных служб. Причины этого заложены в самой сущности дела; но его подталкивают и интересы государственной власти, и профессиональные интересы экспертного сообщества. Массовое издание лесных установлений в Европе, особенно с XVI века, в начале Нового времени служило укреплению территориального государства, затем – лесной администрации и лесной науки. Это не означает, что угрозы дефицита дерева, на которую ссылались эти установления, не было вовсе. Но нельзя считать, что всегда и везде эти документы были прямой и адекватной реакцией на ухудшение состояния лесов. То же касается и многих аграрных реформ, продвигаемых сверху. Хотя их обосновывали упадком сельского хозяйства, однако подлинным мотивом было стремление повысить доходы государства или феодала, а итогом нередко становилась угроза сверхэксплуатации ресурсов. На подобные подозрения наводят и ирригационные культуры Древнего Востока, и аграрные реформы XVIII–XIX веков, и совсем недавняя «Зеленая революция»[19].