После развода. Зима в сердце (СИ) - Пылаева Юлия

Не торопясь, стягивает с широких плеч куртку. Вешает её на крючок. Мне так и хочется отвернуться, но не могу. Почему он… такой? Козлина с идеальной внешностью.

Золотов продолжает:

— Это тебе мои деньги, может, и не нужны. Значит, используй их на нужды нашей дочери. Она совсем маленькая.

Его голос меняется, становясь слишком понимающим, и меня это бесит. Пусть не притворяется, что его волнует Снежана.

— Уверен, у тебя расходов выше крыши. Дети в наше время — это дорого. Так что переставай ломаться, Таня.

— Вообще-то, я не ломаюсь, — приправив в голос ядом, произношу его имя, — Паша. Я добровольно отказалась от твоих алиментов. Странно, что тебе этого не рассказал твой юрист. Тот ещё цербер, кстати, — с губ срывается колкий смешок. — Хотя, юристы они точно не те ребята, у которых есть привычка забывать. Скорее всего, тебе просто было всё равно, вот и не в курсе был. Но ничего страшного, я тебе прямо сейчас в глаза говорю: отвали от меня вместе со своими деньгами. Да, дети — это дорого, но чистая совесть мне ещё дороже!

— Намекаешь, что ни копейки от меня из принципа не возьмёшь? — сверлит меня взглядом он и, не глядя, закрывает дверь на улицу, как бы показывая мне, что решил остаться.

Обалдеть! Жаль, что под руки нет кочерги или увесистого полена… Чтобе через весь двор летел!

— Вообще-то, я тебе прямо говорю.

— М. Понял. Так мы чай пить пойдём или как? — он кивает на дверь, ведущую в дом.

— Или как! — отпускаю ошейник Бони, хватаю с вешалки его куртку и пихаю ему в руки. — Манатки свои забирай и вали!

Я пытаюсь толкнуть его к двери, прикладываю к этому все силы, а ему хоть бы хны. Он стоит, возвышаясь надо мной, как исполин, смотрит сверху вниз с высоты своего почти двухметрового роста, словно забавляется, наблюдая, как я, кряхтя и упираясь пятками в дощатый пол, пихаю его к выходу.

— Я же сказал, — он наклоняется к моему уху. — Никуда не уйду. Эту ночь я проведу здесь.

Глава 7

Ах так…

— Боня, взять! — даю команду собаке, а Золотов так и смотрит на меня, словно ничего не происходит. Ни один мускул не дрогнул на его лице. — Боня, взять! Кому говорю!

Посмотрим, как он будет отсюда бежать, когда за ним погонится собака. Боня у меня молодая и резвая. Но бегут секунды, и ничего не происходит. Вот ничего.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на свою защитницу, а та довольно сидит на своей новенькой, мягкой лежанке, которую я ей присмотрела в магазине, и даже ухом не повела.

— Оставь уже бедную Боню в покое, — спокойно говорит Паша и жестом подзывает её к себе. И та, встав на лапы, действительно подходит. Правда, как-то медленно. — Она у тебя добрая, не обученная атаковать. Разве что лаять на чужих, что ходят за забором.

— Тебе откуда знать? — пока я злюсь, Боня даёт себя погладить, чем Золотов, конечно, пользуется.

Меня бесит, что теперь я лишилась последнего козыря, пусть изначально он и был блефом. Боня, правда, добрая девочка. Но блин, ему-то этого знать точно было нельзя! Она же так хорошо отыграла роль злой собаки.

— Оттуда, — отзывается он и снова переводит на меня тёмный, внимательный взгляд. — Я много лет работал со служебными собаками. У тебя обыкновенная домашняя овчарка, — его голос вдруг меняется, словно он о чём-то задумался.

Золотов отходит от меня и присаживается на корточки перед Боней.

— У неё что-то не так с лапой, — говорит он, а меня бросает в жар.

— Как? — присаживаюсь рядом. — Что ты имеешь в виду? — опускаю взгляд и вижу, что одну лапу она держит над полом. — Этого ещё не было днём. Может, она поранилась недавно?

— Судя по следу крови на лежанке, — Паша указывает мне на пятнышко, ровно на том месте, куда обычно Боня и складывает лапы, — да, рана свежая. Принеси аптечку, — огорошивает меня бывший муж.

Перевожу на него удивлённый взгляд.

— Аптечку?

— Да. Самую обыкновенную, ту, что для людей, — острит он и снова переводит взгляд на Боню обеспокоенный взгляд.

Пока мне достаются колкости, к собаке он, кажется, относится самым искренним образом.

— Хорошо, я мигом, — возвращаюсь в дом, быстро проверяю спящую Снежану и, подхватив из кухонного ящика аптечку, возвращаюсь в прихожую. — Держи.

Но он не может принять у меня ничего, потому что бережно, но крепко держит больную лапу. Я чувствую укол совести, потому что, если бы мне удалось его прогнать, про травму собаки я бы узнала, дай бог, завтра утром.

— Подай бинт, — просит Золотов, и я выполняю, касаясь его горячей ладони ледяными пальцами. — И перекись.

Сначала он аккуратно смазывает рану антисептиком, а потом осторожно обматывает бинтом. Всё время он ласково общается с Боней, а она терпит, лишь пару раз на меня оборачиваясь.

— Вот и всё, красавица, — тихо говорит он и опускает лапу на пол.

Видно, что Боне непривычно, но она не сопротивляется и не пытается снять повязку. Немного походив по прихожей и обнюхав Пашу, она возвращается на свою лежанку, чтобы отдыхать.

— Спасибо, — сипло говорю я и выпрямляюсь. Золотов следом. — Тебе бы не мешало свои руки тоже обработать и перебинтовать. Я видела твои ссадины, на них смотреть больно. У тебя суставы, кажется, распухли…

Он накидывает свои руки не то чтобы даже взглядом, а так, безразличным мазком.

— Мне всё равно, — пожимает он широкими плечами, отчего ткань натягивается, подчеркивая мышцы. Я только сейчас замечаю на его рубашке маленькие капли крови, больше похожие на брызги. — Но если ты хочешь пригласить меня к себе, чтобы залатать мои раны… — и снова на его жёстких губах появляется кривая, почти мальчишеская ухмылка. — То я буду только рад.

— Нет, — отрезаю я, и его спрятанная в уголках рта улыбка гаснет. — Я оставлю тебе аптечку. Обработаешь раны и уйдёшь. Боню не выпускай, мне сначала нужно будет проверить двор — мало ли чем она могла порезаться. Ты меня понял?

— Понял, — подмигивает он, а в глазах арктические льды. — Не надо так нервничать, Таня.

— Я не нервничаю!

— Я заметил. Иди отдыхай, — он кивает на дверь. — Обещаю, что не зайду.

Я покидаю прихожую не спеша, чтобы он не напридумывал себе несуществующего влияния на мою персону. Но когда оказываюсь в спальне, где тихонько сопит Снежана, понимаю, как сильно меня выбило из колеи его присутствие.

Это же надо было додуматься — прийти к своей бывшей, к ребёнку, который тебе был не нужен?

Меня трясёт, кожа стала чувствительной и, кажется, вот-вот воспламенится. Я даже подхожу к окну, чтобы лбом прислониться к холодному стеклу.

Но как оно может помочь остыть, когда у меня внутри вспыхнул пожар из воспоминаний, которые я целый год усилием воли хоронила.

Ведь мне показалось, что получилось… Я даже научилась в Снежане не видеть черт Паши.

А ведь она папина дочка — я помню снимки маленького Золотова, она его копия.

Ловлю себя на том, что прислушиваюсь ко всем звукам, и жду, когда мой бывший муж пересечёт двор, сядет в свою непозволительно дорогую для этих мест машину и уберётся навсегда.

Но проходит пять, десять, пятнадцать минут — а он так никуда и не уехал. У меня щёки краснеют от гнева, я чувствую, как румянец их покусывает.

Он-то мне пообещал, что не войдёт. Только таким поведением он, вероятно, хочет добиться, чтобы вышла я.

Разворачиваюсь на пятках, настраивая себя на скандал, но не успеваю выйти из спальни, как просыпается Снежана и начинает плакать.

Делает она это от души. Что-что, а вот тихой назвать её нельзя.

Даже когда мы с ней в роддоме лежали, если начинала плакать Снежана — то эту моду подхватывали все детки вокруг неё. Такая вот она у меня голосистая.

— Певица ты моя, — поднимаю её из кроватки и беру на руки. — Маленькая, — целую её в макушку. — Сладенькая…

Медленно расхаживая по спальне, я укачиваю дочь. Иногда это хорошо помогает, и она буквально сразу же засыпает. Но не в этот раз. С каждой секундой она только сильнее расстраивается, и я уже начинаю внутренне паниковать.