Пилот штуки - Ганс-Ульрих Рудель

Группа получает нового командира, лейтенанта Стина. Он прибывает из той же части, в которой я получал первые уроки полетов на "Штуке". Он привыкает к тому, что я следую за ним как тень и держусь лишь в нескольких метрах от него во время пикирования на цель. Его меткость изумительна, но если он промахивается, я наверняка накрываю цель. Следующие самолеты могут сбросить свои бомбы на зенитные орудия и другие цели. Он восхищен, и когда эскадрон немедленно сообщает ему обо всех "барашках-любимцах", в числе которых перечислен и я сам, он ничего им не отвечает. Однажды они спрашивают его "Ну, как там Рудель, в порядке?" Когда он отвечает: "Это самый лучший пилот из тех, с кем мне доводилось летать", вопросов больше не возникает. Он признает мои способности, но, с другой стороны, он предупреждает, что я протяну недолго, потому что я - "сумасшедший". Термин отчасти используется в шутку как оценка одного летчика другим. Он знает, что я обычно пикирую почти до самой земли, чтобы убедиться, что цель поражена точно и бомбы не будут потрачены зря.

"Это когда-нибудь приведет тебя к беде", вот его мнение. В общем, и целом он может быть и прав, но пока мне везет. Но опыт приходит с каждым новым вылетом. Я в большом долгу перед Стином и считаю себя счастливцем, что летаю с ним.

Тем не менее, в эти несколько недель все выглядит так, как будто его предсказания вот-вот сбудутся. Во время атак на низкой высоте дороги, по которой пытаются наступать русские, один из наших самолетов получает повреждения и совершает вынужденную посадку. Самолет наших товарищей садиться на маленькой просеке, окруженной кустарником и русскими. Команда ищет укрытие под самолетом. На песке я вижу фонтанчики от пуль, выпущенных из русских пулеметов. Если наших пилотов не подобрать, они погибли. Но красные уже рядом. Черт возьми! Я должен их подобрать! Я выпускаю закрылки и планирую к земле. Я уже могу разглядеть светло-зеленую форму иванов среди кустов. Бум! Пулеметная очередь попадает в двигатель. Нет никакого смысла садиться на поврежденном самолете, если я даже и смогу сесть, то мы не сможем потом взлететь. С моими товарищами все кончено. Когда я их вижу последний раз, они машут нам вслед руками. Двигатель сначала работает с большими перебоями, но затем его работа как-то налаживается, что дает мне возможность подняться над подлеском в другом конце просеки. Масло хлещет на лобовое стекло кабины, и я в любой момент ожидаю, что один из поршней остановится. Если это произойдет, мой двигатель заглохнет навсегда. Красные прямо подо мной, они бросаются на землю, некоторые из них открывают огонь. Самолеты поднимаются на высоту около 300 метров и выходят из торнадо огня из стрелкового оружия. Мой двигатель держится ровно до тех пор, пока я не достигают линии фронта, затем он останавливается и я приземляюсь. Меня доставляют назад на базу на грузовике.

Здесь только что прибыл офицер-кадет Бауэр. Я знаю его еще с тех времен, когда он учился летать в Граце. Позднее он отличился в боях и, один из немногих, сумел пережить эту компанию. Но день, когда он присоединился к нам, трудно назвать счастливым. Я повреждаю правое крыло самолета, потому что во время рулежки меня окутала густая туча пыли, и в результате я столкнулся с другим самолетом. Это означает, что я должен заменить крыло, но запасного на аэродроме нет. Мне говорят, что один поврежденный самолет все еще стоит на нашей старой взлетной полосе в Улла, но его правое крыло в целости и сохранности. Стин разгневан. "Полетишь, когда твой самолет будет в исправности, и не раньше". Быть прикованным к земле - суровое наказание. Так или иначе, но последний на сегодняшний день вылет уже закончился, и я лечу назад в Улла. Здесь были оставлены два механика из другой эскадрильи, они помогают мне. Ночью мы, с помощью нескольких пехотинцев, ставим на мой самолет новое крыло. В три часа ночи мы заканчиваем работу и несколько минут отдыхаем. Я рапортую о своем прибытии на исправном самолете как раз вовремя, для того чтобы участвовать в первом вылете в четыре тридцать. Мой командир усмехается и качает головой.

Через несколько дней я переведен в третью эскадрилью в качестве офицера-инженера и должен распрощаться с первой эскадрильей. Стин не может остановить мой перевод. Я только-только прибываю, когда командир эскадрильи покидает часть и на его место назначен новый. Кто он? Лейтенант Стин.

"Твой перевод и наполовину не был таким уж плохим делом, видишь сейчас сам. Да, никогда не следует пенять на судьбу!" говорит Стин когда мы с ним снова встречаемся. Когда он присоединяется к нам в палатке в Яновичах, где находится офицерская столовая, здесь творится настоящая суматоха. Один местный старик пытается наполнить свою зажигалку из большой железной канистры с бензином как раз в тот момент, когда он щелкает ею чтобы убедиться, что она работает. Раздается страшный грохот, канистра взрывается у него перед носом. Досадная трата хорошего бензина, многие старушки были бы рады обменять его на несколько яиц. Конечно, это запрещено, потому что бензин предназначен совсем для других целей, чем спиртное, которое делают местные жители. Впрочем, все вопрос привычки. Алтарь деревенской церкви превращен в кинозал, неф - в конюшню. "У каждого народа - свои обычаи", говорит Стин посмеиваясь.

Шоссе Смоленск-Москва - цель многих вылетов, оно запружено огромным количеством военной техники и имущества. Грузовики и танки стоят друг за другом почти без интервалов, часто тремя параллельными колоннами. "Если бы все это двинулось на нас..." Я не могу много думать, атакуя эту неподвижную цель. Теперь же всего за несколько дней все это превратится в море обломков. Армия идет вперед и ничто не может ее остановить. Вскоре мы перебазируемся в Духовщину, неподалеку от железнодорожной станции Ярцево, за которую потом начнутся тяжелые бои.

В один из следующих дней "Рата" пикирует прямо в наш строй и таранит Бауэра. "Рата" падает вниз, а Бауэр возвращается домой на серьезно поврежденной машине. В тот вечер московское радио восхваляет советского пилота, который "протаранил и сбил проклятого фашистского пикировщика". Радио всегда право, а мы с детства любим слушать сказки.

3. Полет в плохую погоду

В Рехильбицах летом очень жарко, в ту же минуту когда служба заканчивается, мы ложимся на наши походные койки в прохладе палаток. Наш командир живет в одной палатке с нами. Нам не приходиться много говорить, но у нас есть чувство взаимопонимания. Мы, должно быть, схожи с ним характерами. Вечером, после разбора полетов он идет прогуляться в лес или по степи, а я, если не сопровождаю его, то поднимаю тяжести, метаю диск и совершаю пробежку вокруг аэродрома. Так мы отдыхаем после тяжелого дня и просыпаемся свежими и отдохнувшими на следующее утро. После этого мы усаживаемся в нашей палатке. Он не любитель выпить и не имеет ничего против того, что я не пью. Почитав немного книгу, он смотрит на кого-то в кружке и замечает: "Ну что, Вейнике, ты должно быть сегодня совсем утомился?" И перед тем как это начнут отрицать: "Ну, хорошо, значит пора спать". Мы всегда ложимся спать пораньше и меня это устраивает. "Живи и давай жить другому", вот его девиз. Прошлый опыт Стина такой же, как у меня. Он использует его и хочет стать лучшим командиром, чем те офицеры, под командованием которых он служил сам. Во время полетов он оказывает на нас странное влияние. Он не любит плотный огонь зениток, так же как и все остальные, но ни одна ПВО не сможет оказаться настолько мощной, что бы заставить его сбросить бомбы с большой высоты. Он отличный товарищ, исключительно хороший офицер и первоклассный летчик. Комбинация этих достоинств делает его поистине редкой птицей. Бортовым стрелком у Стина самый старый солдат в нашей эскадрилье, унтер-офицер Леман. У меня - самый молодой, капрал Альфред Шарновски. Альфред - тринадцатый по счету ребенок в простой восточно-прусской семье. Он редко открывает рот и, возможно по этой причине его ничто не может вывести из равновесия. С ним я никогда не должен беспокоится о вражеских истребителях, поскольку никакой иван не сможет оказаться мрачнее моего Альфреда.