Оборотни Митрофаньевского погоста (СИ) - Ольга Михайлова

   Арсений вздохнул.

   -Ну, для начала постараться понять, что происходит. Совпадение странное. И совпадение ли? There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy, сиречь, удивительно много есть на свете такого, Порфиша, что философам нашим совсем невдомёк... Ужаснее кошмара может быть только реальность.

   Порфирий задумался, потом осторожно спросил:

   -А ты сам на вечер этот, в пятницу-то, к графине попасть можешь? С твоим-то титулом...

   Корвин-Коссаковский метнул взгляд на друга. Порфирий, сын обедневшего дворянина, учился без репетиторов и бонн, с детства проявил способности к математике, интересовался военным делом и выбивался наверх сам. При этом он всегда имел, как замечал Арсений, некий пиетет к титулам и званиям и, не любя бывать в свете, где из-за плохого французского и неловкости чувствовал себя слоном в посудной лавке, всё же считал светское общество чем-то удивительно возвышенным и гордился титулом друга.

   Сейчас Арсений кивнул.

   -Могу, это не трудно, я уж думал об этом. И через зятя, князя Палецкого, и к самой Екатерине Петровне обратиться могу, и по нашим каналам. Но там-то за что зацепиться? В твоём рассказе реальна только могила. Это осязаемо. В болото не сунешься, нетопыря за хвост не схватишь. И потому, - он резко поднялся, - говорю же, поехали в церковь. Там всего два камнереза работают, если одному из них эту работу поручили, он может старую надпись помнить.

   Теперь Бартенева не надо было уговаривать, он торопливо забрался на дрожки и, едва друг сел рядом, хлестнул лошадь. На церковном дворе их встретил колокольный звон к вечерней, несколько старух ползли в храм, мимо пробежал пономарь с двумя кадилами. К удовольствию Корвин-Коссаковского, дверь небольшой сторожки у церковной ограды, где на оконной раме висел аляповатый черно-алый гробовой венок, была открыта. Внутри прыщавый двадцатилетний недоросль полировал вручную гранитную лавочку, а рядом испитой мужик лет сорока, явно бывший с похмелья, гравировал на серой плите портрет пожилой женщины.

   -Мне нужен тот, кто делал ангела на подзахоронение возле дороги с французской эпитафией, - тон Корвин-Коссаковского, властный и жесткий, заставил их обоих поднять головы.

   Гравировщик покачал головой.

   -Нет Потапова, утонул уж с год, но Ванька не хуже сделает.

   Арсений был разочарован, но виду не подал.

   - Точно ли? И столько стоит такой?

   -Чёрный ангел? Двести сорок рублёв, барин, а можем и белого сделать...

   -Ванька - ты? - прыщавый кивнул, - пошли, поглядим...

   Юнец быстрым взглядом окинул пальто, пошив коего стал заказчику в сорок рублей, фасонную шляпу и дорогие лайковые перчатки, твердую линию рта, черные глаза и зализанные по последней моде височки. Дело пахло заказом, и он торопливо обтёр руки и вышел следом за барином на церковный двор. Арсений и надеялся, что в чаянии дорогого заказа каменотёс разговорится. Они прошли к могиле напрямик, по тропке за храмом.

   -Я хотел бы поменять надгробие тети, проезжал мимо, это мне понравилось, - бросил Корвин-Коссаковский небрежно и повелительно, - жаль мастер утоп... Давно это сделано было?

   -Года четыре или три тому, барин, когда молодого господина к тетке его прикопали. Народу явилось на похороны... жуть-с.

   -Молодой? Чего же умер?

   Прыщавый пожал плечами.

   -Не знаю, Потапов говорил, что и похороны странные были, и гроб в нашу церковь не заносили. Но не самоубийца, нет, иначе не разрешили бы тут хоронить. Потапов вроде говорил, с Большой Дворянской он... Публика была чистая-с. Все рыдали-с.

   -О, а где же имя-то? - словно спохватился Корвин-Коссаковский, останавливаясь у могилы.

   -На надгробие не поскупились, а имя, племянника и тетки, сказали, после закажут, хотели на серебре, да так и не пришли... Но фамилия такая... обычная.

   -Небось, мать заказывала? Может, сама уж умерла?

   Но камнерез только развёл руками: профессия сделала его равнодушным к вопросам жизни и смерти, что же говорить о таких пустяках? Пока Арсений выяснял время выполнения заказа и возможности транспортировки памятника на Громовское кладбище, оба они вернулись к церкви. Бартенев терпеливо дожидался друга, при этом ожидание ему скрасил оставшийся гравировщик, рассказавший жуткую историю о призраке чёрного кота. По преданию, в этого кота превратился знахарь и чернокнижник Прокопий, который жил рядом с кладбищем. Он увлекался чёрной магией и лечил пациентов порошком из костей покойников. Как-то ночью его навестил дьявол и купил его душу, вручив в качестве платы рецепт эликсира бессмертия. Чтобы изготовить этот эликсир, Прокопий в ночь на Пасху приволок на кладбище грешницу, девицу легкого поведения, которую подцепил у гостиницы Михельсона, привязал её к кресту, выколол глаза, отрезал язык и начал наполнять кровью ритуальный кубок, который ему необходимо было осушить до рассвета. Но, соблюдая все тонкости ритуала, Прокопий замешкался и не успел. С первыми лучами солнца он лишился сил, упал на землю и в муках скончался. А когда его нашли, смердящий труп знахаря усеяли мириады червей. Очевидцы клялись, что правая нога старца стала кошачьей. После этого на кладбище стали встречать большого чёрного кота, который яростно кидался на посетителей погоста и пытался их загрызть...

   Порфирий Дормидонтович слушал с интересом, но был рад увидеть вернувшегося друга, по задумчивому виду которого понял, что кое-что тому узнать удалось. Однако заговорил Корвин-Коссаковский не раньше, чем они выехали на Лиговский проспект.

   -Не всё безнадежно, Порфиша. По неточным данным, покойник с Большой Дворянской, умер три-четыре года назад. Молодой человек, не самоубийца, стало быть, по нашим спискам не проходил. Но такой случай, чтобы аристократ умирал молодым - незамеченным не остаётся. Не дуэль ли? Я наведу справки.

   У дома Корвин-Коссаковского на Лиговском тот снова заговорил, бесстрастно и размеренно:

   -Слушай внимательно, Порфирий. Я за неделю всё, что могу, сделаю, ты же вели Федору генеральский мундир свой к пятнице в порядок привести. Я и тебе приглашение в дом графини достану. Вдруг чего заметишь? Если что раньше выясню, - к тебе заеду. Сам же ты об этом - никому ни слова.

   Бартенев кивнул. Он не был светским человеком и бывать в обществе не любил, но сейчас понимал, что отказать Арсению нельзя. При этом сердцем ощутил, что впереди его и друга ждёт что-то тягостное и мерзкое, что почти осязаемо наползало на них зловонным болотным маревом, сновало, прячась за полуоблетевшими древесными кронами серым нетопырём, подстерегало чёрным котом-оборотнем, норовя наброситься и разорвать...