Терроризм. Война без правил - Алексей Щербаков

«Весною 1877 года с разных концов России члены общества “Земля и воля” двинулись в Поволжье для устройства “поселений”. Пространство от Нижнего до Астрахани принято было за операционный базис, от которого должны были идти поселения по обе стороны Волги. В одном месте устраивалась ферма, в другом – кузница, там – появилась лавочка, здесь приискивал себе место волостной писарь. В каждом губернском городе был свой “центр”, заведывавший делами местной группы. Саратовская и астраханская группы непосредственно сносились с членами кружка, жившими в Донской области, а надо всеми этими труппами стоял петербургский “основной кружок”, заведывающий делами всей “организации”».

(Г. В. Плеханов, в 70-х народник, впоследствии – видный марксист)

С другой стороны – народники обратили внимание на рабочих. Нет, в отличие от будущих марксистов, они не собирались создавать каких-либо рабочих организаций. Народники смотрели на рабочих как на крестьян, отправившихся в город подработать. Кстати, на тот момент, в основном, так оно и было. Идея была следующей. Необходимо распропагандировать рабочих, у которых кругозор был пошире, чем у не вылезавших из деревень крестьян – а они понесут светлые идеи в деревню…

В самом деле, были созданы несколько рабочих кружков, участники которых впоследствии оказались в рядах террористов. Однако достаточно быстро наступило разочарование.

«Вначале, когда организация “Народной Воли” только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы “Народной Воли”, которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер».

(В. Н. Фигнер, революционерка)

Главной причиной было нетерпение. Подобная работа, если и может дать результаты, то только ценой долгого и муторного труда. Народники были не из того теста. Они хотели всего и сразу. Кроме того, в сельской местности народники предпочитали устраиваться коммунами. Я много видел подобных образований и утверждаю: коммуна, в которой состоят хотя бы два интеллигента, обречена по определению.

С другой стороны, власть продолжала с энтузиазмом отлавливать таких товарищей, благо особого труда это не представляло. Наловили много. С 8 (30) октября 1877 года по 23 января (4 февраля) 1878 года в Петербурге прошел «процесс 193-х», названный так по количеству обвиняемых. На нем судили основных активистов, повязанных на хождении в народ. То есть, тех, кто попадался неоднократно. Осудили тоже не всех обвиняемых. Однако многим, даже оправданным, пришлось провести в «предварилке» по 2–3 года.

У кого-то это навсегда отбило желание преступать закон. Но многих наоборот озлобило. И тут нет никакой разницы, кто прав, кто виноват. Представьте реакцию человека, который сходил погулять в народ, просидел три года в СИЗО, а потом был оправдан. Ах, вы, гады и палачи! То, что люди вообще-то мечтали о революции, было как-то забыто. Такое уж свойство человеческой психологии.

С другой стороны, на «процессе 193-х» народники впервые применили прием, который далее будут использовать революционеры: вместо последнего слова толкнуть политическую речь.

«Громадное влияние на движение среди молодежи оказал процесс 193 подсудимых. Студенты ежедневно получали сообщения из Петербурга, как идет процесс. Все, что происходило на суде, становилось известным большинству студенчества. Разговоры об этом были постоянно; но особенно сильное впечатление на молодежь произвела речь Мышкина и вообще все то, что произошло на суде при этом. Речь Мышкина читалась в сборной зале университета толпами студентов, в аудиториях – одним словом, я не знаю, был ли хотя один студент, который не читал этой речи. Когда же процесс кончился и громадное большинство было оправдано, между тем как многие из оправданных сидели в тюрьмах по 3–4 года, то среди молодежи началось сильное брожение. Это брожение усиливалось еще рассказами оправданных, поприехавших из Петербурга».

(Д. Т. Буцинский, народник)

Это снова к вопросу о революционной среде. Теперь в ней были герои. Не какие-то абстрактные, а реальные, с которыми можно было поговорить. Попасть на несколько месяцев в кутузку среди студенческой молодежи престижно. Разумеется, большинство из таких сидельцев обычно ничего противозаконного больше не делали, но очень гордились свои подвигом – и следом шли другие. В итоге попадались ребята, готовые на большее. Тем временем появилась альтернатива.

Предтечи

Преступники политические большею частью фанатики, их смерть не пугает <…> Но каждая смертная казнь одного из них вызывает ожесточение во всех близких ему по духу <…> Политические волнения, как бы ни были они, по-видимому, нелепы и безумны, имеют в корне какую-нибудь идею, а идеи вырубить невозможно.

Строго говоря, альтернатива появилась еще до начала походов в народ.

В 1866 году прозвучали первые выстрелы – Д. В. Каракозов возле Летнего сада стрелял в Александра II. Правда, не попал. Точнее, ему помешал находившийся поблизости крестьянин Осип Комиссаров.

Каракозов был членом московского кружка Н. А. Ишутина. Кружковцы как раз и пытались претворять в жизнь идеи Чернышевского по созданию кооперативов как островков социализма. Однако это сочеталось у них и с идеями «заговора по Ткачеву», а также терроризма. Историки по-разному оценивают серьезность всего этого. В созданных Ишутиным структурах под названием «Организация»

и «Ад» уж слишком много «игры в солдатики». Но как бы то ни было, а слова у Каракозова перешли в дело.

С этим покушением далеко не все ясно. Вот фрагмент из допроса Каракозова:

«– Когда и при каких обстоятельствах родилась у вас мысль покушиться на жизнь государя императора? Кто руководил вас совершить это преступление, и какие для сего принимались средства?

– Эта мысль родилась во мне в то время, когда я узнал о существовании партии, желающей произвести переворот в пользу великого князя Константина Николаевича. Обстоятельства, предшествовавшие совершению этого умысла и бывшие одною из главных побудительных причин для совершения преступления, были моя болезнь, тяжело подействовавшая на мое нравственное состояние. Она повела сначала меня к мысли о самоубийстве, а потом, когда представилась цель не умереть даром, а принести этим пользу народу, то придала мне энергии к совершению моего замысла. Что касается до личностей, руководивших мною в совершении этого преступления и употребивших для этого какие-либо средства, то я объявляю, что таких личностей не было: ни Кобылин[6], ни другие какие-либо личности не делали мне подобных предложений. Кобылин только сообщил мне о существовании этой партии и мысль, что эта партия опирается на такой авторитет и имеет в своих рядах многих влиятельных личностей из числа придворных. Что эта партия имеет прочную организацию в составляющих ее кружках, что партия эта желает блага рабочему народу, так что в этом смысле может назваться народною партиею. Эта мысль была главным руководителем в совершении моего преступления. С достижением политического переворота являлась возможность к улучшению материального благосостояния простого народа, его умственного развития, а чрез то и самой главной моей цели – экономического переворота. О Константиновской партии я узнал во время моего знакомства с Кобылиным от него лично. Об этой партии я писал в письме, которое найдено при мне, моему брату Николаю Андреевичу Ишутину в Москву. Письмо не было отправлено потому, что я боялся, чтобы каким-либо образом не помешали мне в совершении моего замысла. Оставалось же это письмо при мне потому, что я находился в беспокойном состоянии духа и письмо было писано перед совершением преступления. Буква К в письме означает именно ту партию Константиновскую, о которой я сообщал брату. По приезде в Москву я сообщил об этом брату словесно, но брат высказал ту мысль, что это – чистая нелепость, потому что ничего об этом нигде не слышно, и вообще высказал недоверие к существованию подобной партии».