Том 1. Стихотворения. Повести. Марьон Делорм - Виктор Гюго

class="v">Поверьте мне, друзья, стихам на этом свете

Поэзию дают резвящиеся дети,

Как зори поят луг росой.

Сбегайтесь, дети! Вам — и дом и сад зеленый!

Ломайте и полы, и стены, и балконы!

И вечером и по утрам

Носитесь радостно, как полевые пчелы,

Помчится песнь моя и с ней мой дух веселый

По вашим молодым следам!

Есть нежные сердца, к житейскому глухие,

Им сродны голоса и звуки золотые,

Те, что услышаны в тиши,

Обрывки яркие симфонии могучей,

В ней гул морских валов и листьев рой летучий,

Святая музыка души.

Каков бы ни был мир грядущих поколений

И нужно ль вспоминать, или искать забвений,

Карает иль прощает бог, —

Я жить хочу всегда с моей мечтой на свете,

Но только в доме том, где обитают дети,

Чтоб гомон их я слышать мог.

И если ту страну увижу в жизни снова,

Страну, чье возлюбил я царственное слово,

Чьи скалы радуют меня,

Где в детстве видел я полки Наполеона,

Сады Валенсии и крепости Леона,

Испания — страна моя!

О, если посещу я снова край старинный,

Где римский акведук протянут над долиной

Где древни призраки дворцов, —

Пусть вновь везут меня под сводом золоченым

Повозок, что всегда полны сребристым звоном

Веселых круглых бубенцов.

11 мая 1830 г.

«ПОРОЙ, КОГДА ВСЕ СПИТ, Я С РАДОСТНОЙ ДУШОЮ...»

Pan moi synarmozei, hoson cuhar moston esti, о kosme: uden moi prooron, ude opsimon, to soi eukairon. Pan karpos, ho phorusin hai sai orai, o physis, ek su panta, en soi panta, eis se panta.[6]

Марк Аврелий

Порой, когда все спит, я с радостной душою

Сижу под сенью звезд, горящих надо мною,

Прислушаться хочу к небесным голосам;

Мне времени полет не внятен быстротечный,

И я, взволнованный, гляжу на праздник вечный,

Что небо для земли свершает по ночам.

Я верую тогда, что сонмом звезд горящим

Одна моя душа согрета в мире спящем,

Что мне лишь одному понять их суждено,

Что здесь я не пришлец угрюмый, молчаливый,

А царь таинственный всей ночи горделивой,

Что только для меня и небо зажжено.

Ноябрь 1829 г.

«ДРУЗЬЯ, СКАЖУ ЕЩЕ ДВА СЛОВА — И ПОТОМ...»

Плачь, добродетель, если я умру...

Андре Шенье

Друзья, скажу еще два слова — и потом

Без грусти навсегда закрою этот том.

Похвалят ли его или начнут глумиться?

Не все ль равно ключу, куда струя помчится?

И мне, глядящему в грядущие года,

Не все ли мне равно, в какую даль, куда

Дыханье осени умчит остатки лета —

И сорванный листок, и вольный стих поэта?

*

Да, я пока еще в расцвете лет и сил.

Хотя раздумья плуг уже избороздил

Морщинами мой лоб, горячий и усталый, —

Желаний я еще изведаю немало,

Немало потружусь. В мой краткий срок земной

Неполных тридцать раз встречался я с весной.

Я временем своим рожден, и заблужденья

В минувшие года туманили мне зренье.

Теперь, когда совсем повязка спала с глаз,

Свобода, родина, я верю только в вас!

Я угнетение глубоко ненавижу,

Поэтому, когда я слышу или вижу,

Что где-то на земле судьбу свою клянет

Кровавым королем истерзанный народ;

Что смертоносными турецкими ножами

Убита Греция, покинутая нами;

Что некогда живой, веселый Лисабон

На медленную смерть тираном обречен;

Что над Ирландией распятой — ворон вьется;

Что в лапах герцога, хрипя, Модена бьется;

Что Дрезден борется с ничтожным королем;

Что сызнова Мадрид объят глубоким сном;

Что крепко заперта Германия в темницу;

Что Вена скипетром, как палицей, грозится

И жертвой падает венецианский лев,

А все кругом молчат, от страха онемев;

Что в дрему погружен Неаполь; что Альбани

Катона заменил; что властвует в Милане

Тупой, бессмысленный австрийский произвол;

Что под ярмом бредет бельгийский лев, как вол;

Что царский ставленник над мертвою Варшавой

Творит жестокую, постыдную расправу

И гробовой покров затаптывает в грязь,

Над телом девственным кощунственно глумясь, —

Тогда я грозно шлю проклятия владыкам,

Погрязшим в грабежах, в крови, в разврате диком.

Я знаю, что поэт — их судия святой,

Что муза гневная могучею рукой

Их может пригвоздить негодованьем к трону,

В ошейник превратив позорную корону,

Что огненным клеймом отметить может их

На веки вечные поэта вольный стих!

Да, муза посвятить себя должна народу!

И забываю я любовь, семью, природу,

И появляется, всесильна и грозна,

У лиры медная, гремящая струна!

Ноябрь 1831 г.

ПЕСНИ СУМЕРЕК

КАНАРИСУ

Как легко мы забыли, Канарис, тебя!

Мчится время, про новую славу трубя...

Так актер заставляет рыдать иль смеяться,

Словно бог вдохновляет простого паяца.

Так, явившись в революционные дни,

Люди подвигом дышат, — гиганты они,

Но, швыряя светильник свой, яркий иль чадный,

Все уходят во тьму чередой беспощадной.

Имена их померкнут в мельканье сует.

И пока не является сильный поэт,

Создающий вселенную словом единым,

Чтоб вернуть ореол этим славным сединам, —

Их не помнит никто, а толпа, что вчера,

Повстречав их на площади, выла «ура»,

Если кто-нибудь те имена произносит,

«Ты о ком говоришь?» — удивленная, спросит.

Мы забыли тебя. Твоя слава прошла.

Есть у нас пошумней и крупнее дела,

Но ни песен, ни дружбы былой, ни почтенья

Для твоей затерявшейся в памяти тени.

По складам буржуа твое имя прочтет.