А потом – убийство! - Джон Карр

– Вы должны меня извинить. – Моника одернула юбку, закрывая чрезвычайно округлые колени. Ее презрение сделало бы честь самой Еве д'Обри. – Я больше не желаю обсуждать данный предмет.

– Зато я желаю! Черт побери! – вскричал Картрайт, моментально забывая о возвышенном стиле. – Ну почему, почему вы не можете мыслить здраво? Я ведь извинился! Что еще мне сделать? Имейте в виду, от своего мнения я не отказываюсь!

Монику затрясло.

– Неужели? – осведомилась она. – Как бесконечно любезно с вашей стороны! Как щедро, как великодушно!

– Да. Впрочем, я вам сочувствую. Принимаю во внимание уязвленное самолюбие…

Окаменев, Моника откинулась на спинку кресла и посмотрела на собеседника в упор. Однако она его не видела. Перед ней плавало облако неясных очертаний, облако, наполненное ненавистью. Оно вырвалось у нее из головы, как джинн из бутылки. Хотя она совершенно о том не подозревала, юбка задралась выше колен. Она не замечала мрачного, циничного самодовольства на лице Картрайта, смешанного тем не менее со злым удивлением.

– Принимаю во внимание, – повторил он, величественно поднимая руку, – ваше уязвленное самолюбие. Но… разве вы не понимаете? Должна же существовать такая вещь, как совесть художника!

– В самом деле?

– Да. Как ни прискорбно, ваш роман – полный бред. Произведение незрелого ума, всецело занятого одной темой. Таких людей, как ваши Ева д'Обри и капитан Как-его-там, не существует в природе.

Моника вскочила с места.

– А ваши убийства? – накинулась она на обидчика. – Неужели такое происходит в реальной жизни?

– Дорогая моя, не будем спорить. Подобные вещи обусловлены некоторыми научными теориями, что совершенно другое дело.

– Ваши детективы воспроизводят мерзкие, дурацкие трюки, которые не проделать и через тысячу лет! А написаны они так плохо, что меня просто тошнило!

– Дорогая моя, – ласково и устало произнес Картрайт, – к чему детские обиды?

Моника взяла себя в руки и снова стала Евой д'Обри.

– Совершенно верно. Прежде чем я скажу то, о чем потом пожалею, не будете ли вы так добры увести меня отсюда и показать студию? То есть… если вы не против.

– Так вы не объяснитесь? – заупрямился Картрайт. – Почему вы так ненавидите мои творения?

– Лучше не стоит, мистер Картрайт!

– Да ладно вам!

– Сами напросились…

– Значит, ненавидите? – Он выпятил рыжую бороду.

– Боже, боже, – прошептала Моника. – Боюсь, вы себе льстите. Не так уж много я думала о ваших творениях. Если вы спросите, нравится ли мне ваш характер, ваши манеры, ваша боро… в общем, ваша внешность… Боюсь, я вынуждена буду ответить: «Нет».

– Ну а вы мне нравитесь.

– Что, простите?

– Я говорю: а вы мне нравитесь, – проревел Картрайт.

– Как интересно, – протянула Моника.

Позже ей пришлось пожалеть о том, что она так не выносит Картрайта. Не прошло и часа, в продолжение которого вокруг киностудии «Пайнем» собирались силы зла, как девушке пришлось поблагодарить нового знакомого за то, что он спас ее после первого покушения на ее жизнь.

Глава 3

НЕПОНЯТНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ НА СЪЕМОЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ

Итак, вскоре Моника пожалела о том, что она так сильно ненавидит Картрайта. Если бы она не знала, что он собой представляет, она бы, пожалуй, даже ошибочно сочла его любезным и внимательным. Помимо всего прочего, он – какая гадость! – курил изогнутую, как у Шерлока Холмса, трубку.

– Но почему мы должны непременно работать здесь? – удивлялась она. – Почему нас не разместят в том большом здании с козырьками над окнами?

– Потому что «Альбион Филмз» не единственная компания на киностудии, – объяснил Картрайт. – Есть еще три: «Рэдиант Пикчерз» и «С.А.Г.» – американские, и «Уандерфилмз», которая и построила киностудию. Они арендуют павильоны, как и мы. Раньше на месте «Пайнема» было частное владение, а в так называемом «старом здании» жили сами владельцы поместья. Потом его купил Дега из «Уандерфилмз»… – На лице писателя заиграла злорадная улыбка. – «Рэдиант Пикчерз» снимает колоссальную костюмную драму из жизни герцога Веллингтона. Мне доводилось беседовать с Ааронсоном; и если его версия битвы при Ватерлоо не окажется для всех источником вечной радости и веселья, тут не моя вина.

– Вот как? Полагаю, по-вашему, это смешно?

Картрайт запустил пальцы в шевелюру и дернул себя за прядь.

– Хорошо, хорошо. Извините. Быстро смените тему!

Но Моника уже шла в атаку:

– По-моему, вы ведете себя как ребенок! А если мистер Хаккетт не заплатит вам жалованья, вы и его начнете высмеивать? Да кто вам дал право смотреть на мистера Хаккетта свысока?

– Я не смотрю на него свысока.

– Нет, смотрите, я сама видела! Вот он никого из себя не корчит. Когда я приехала, то думала, что меня ждет беседа по крайней мере с дюжиной секретарш; я заранее смирилась с тем, что придется целый день просидеть в приемной и, возможно, даже не удастся его увидеть. Но ничего подобного! Он оказался вполне доступным, милым, человечным…

– А почему бы ему и не быть человечным? Он ведь не позолоченный божок!

– По-моему, вы злорадствуете.

– Послушайте, – заявил Картрайт. – Хотел бы прояснить одну вещь. Здесь неплохое место для работы. Среди английских киношников почти нет голливудских любителей пускать пыль в глаза. Они не отгораживаются от посетителей заслоном из секретарш. У нас все друг друга знают. От продюсера до режиссера и от кинозвезды до статиста – все постоянно варятся в одном соку. Встречаются, ходят друг к другу в гости и так далее. В основном здесь собрались порядочные люди. И некоторые из них даже довольно умны. Вот только…

– Что?

– Сами увидите. – Картрайт злорадно улыбнулся.

Впрочем, Моника не услышала его последних слов. Они вышли из старинного особняка и стали спускаться по освещаемому жарким солнцем склону холма к берегу озера.

Местное озеро на время становилось то Темзой, то Сеной, то Евфратом, то проливом Босфор, то Атлантическим или Тихим океаном. В настоящий момент в озере находилась подводная лодка: из воды торчал кусок мостика с боевой рубкой. Вокруг плавала любопытная утка, разглядывая странного пришельца. Дальше озеро сужалось; перейдя по горбатому мостику, можно было попасть на тропинку, которая уводила в парк; рядом с тропинкой стоял огромный щит с надписью: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!» На холме справа от них, то есть с той стороны, куда посторонним ходить было можно, над деревьями возвышались тылы съемочного павильона. Центр парковой территории украшал фасад благородного поместья в георгианском стиле – белого, с колоннами, сооруженного так искусно, что не сразу становилось ясно: это всего лишь декорация. У Моники при виде особняка затрепетало сердце; она была взволнована его достоверностью.

И осмелилась задать вопрос:

– Мистер Хаккетт упоминал… – Она осеклась.

– Да?

– Он говорил об актрисе по имени Фрэнсис Флер. Вы ее знаете?

– Ф.Ф.? Да, а что?

– Ничего, я только спросила. Какая она? Она хорошая?

Картрайт ответил не сразу:

– Ф.Ф.? Да, наверное. Свой парень. – Он замолчал и пристально посмотрел на свою собеседницу поверх огненной бороды. Взгляд был проницательный. Он как будто просвечивал ее рентгеном. – Наверное, вы видели ее на экране?

– Да, один или два раза.

– И как она вам? Нравится?

– Она очень красивая, – напряженно ответила Моника.

Хотя Моника скорее умерла бы, чем призналась, но образ Фрэнсис Флер на киноэкране оказал сильное влияние на внешность и манеры Евы д'Обри. Бывали времена, когда Фрэнсис Флер становилась Евой д'Обри, а Моника Стэнтон в своем воображении бывала и той и другой.

– Какая она? У нее есть муж?

– Насколько я знаю, их было несколько. Первый раз она выскочила за какого-то лорда; тогда она еще выступала в мюзик-холле.

– За лорда Роксбери Бренского, – механически произнесла Моника.

– Что-то в этом роде. Второй муж – он актуален и сейчас – Курт Гагерн, или фон Гагерн.

Моника удивленно посмотрела на своего спутника.

– О нем я никогда не слышала!

– Еще услышите, – заверил ее Картрайт. – Гагерн – восходящая звезда. Он был режиссером на студии «УФА» до того, как нацисты вышвырнули его из Германии. Насколько мне известно, он чистокровный ариец, происходит из старинного рода – из тех, перед чьими фамилиями стоит «фон». Однако что-то у него там не заладилось. У нас он трудится вторым режиссером, вместе с Говардом Фиском ставит «Шпионы на море». Каким-то образом ему удалось загипнотизировать чинов из Военно-морского министерства, и ему разрешили провести натурные съемки в таких местах, куда простых смертных не допускают, – в Портсмуте и даже в Скапа-Флоу.

Моника не обратила внимания на странные интонации Картрайта. Во-первых, она была раздосадована тем, что актриса, ее кумир, вышла замуж без ее ведома. Во-вторых, к этому моменту они повернули за угол и оказались перед фасадом главного корпуса.