Здоровье и власть. Воспоминания «кремлевского врача» - Евгений Чазов

С другой стороны, это был период, главным образом после 1976 года, когда начало процветать взяточничество, воровство, когда страна начала скатываться к алкоголизму и бездуховности.

Маленький штрих, может быть, лучше всего даст представление о нравах, которые царили в конце 70-х годов. Однажды, приехав в Управление, перед Новым годом, я узнал от секретаря, что фельдсвязь, которая, как известно, обеспечивает доставку специальной секретной почты, привезла направленные мне от руководства Грузии, как вы понимаете, не секретные, пять ящиков мандаринов. Конечно, по тем временам это мелочь, но существуют принципы, которые, к сожалению, очень многие не только в руководстве, но и в обществе не понимали. Когда я устроил своему секретарю скандал за то, что она это подношение приняла, бедная растерявшаяся Мария Степановна начала звонить руководителю фельдсвязи, чтобы ее не подводили и забрали «чертовы» мандарины обратно. Руководитель долго не мог сообразить в чем дело, а когда понял, то сказал, что таких сумасшедших, слава Богу, мало. Но ящики все же забрал.

Нельзя отождествлять всю страну с рашидовыми, щелоковыми и другими, им подобными. Кто-то же построил ВАЗ, КАМАЗ, БАМ, кто-то же покорял космос, кто-то же сделал нашу страну «сверхдержавой». Было немало честных, преданных делу людей даже в вотчине Рашидова[27]. Знаю, чего стоило моему близкому знакомому Эдуарду Болеславовичу Нордману[28], которого Ю. В. Андропов назначил председателем КГБ Узбекистана, не только сохранить свою честность и принципиальность, но и сообщать Андропову всю правду о ситуации, складывающейся в республике. Он бы, конечно, мог многое рассказать. Недаром, спасая его, когда ситуация стала критической, Андропов, который верил кристально честному бывшему белорусскому партизану Нордману, срочно направил его из Узбекистана на работу за границу. Когда я слышу заявления о том, что благодаря Гдляну и Иванову удалось разоблачить взяточничество и коррупцию в Узбекистане, я могу только горько улыбаться, вспоминая рассказы Нордмана о его докладах Андропову или заявление самого Андропова о безобразиях, которые там творятся. Да не они это вскрыли. Все было известно и до них.

И сейчас мне трудно сказать, несмотря на близость к Андропову, почему он, в принципе честный человек, не поднял активно голоса против Рашидова или почему при своем колоссальном влиянии на Брежнева не добился его отстранения. Надо сказать, что и Брежнев был не в очень близких отношениях с Рашидовым. В его доме можно было нередко встретить, например, Г. Алиева[29], но за все 15 лет я ни разу не встречал там Рашидова. По крайней мере, Подгорный поддерживал Рашидова не меньше, чем Брежнев. Можно было бы свести «устойчивость и благополучие» Рашидова к выдвинутой Сусловым и поддержанной Брежневым доктрине «стабильности кадров», но активное разоблачение Рашидова, начатое Андроповым сразу после того, как он возглавил руководство страной, говорит о том, что обстановка, сложившаяся в Узбекистане, была известна и искусственно сдерживалась определенными силами. Какими? На этот вопрос должны ответить те, кто входил в те времена в состав Политбюро или курировал в ЦК и КГБ деятельность партийной и государственной организаций Узбекистана.

Для меня 20 лет правления Брежнева, Андропова и Черненко вспоминаются как время тяжелой работы, без выходных и отпусков, как время ночных вызовов к пациентам, неожиданных вылетов за границу, когда на сборы есть только один час и, наоборот, неожиданных вызовов в страну во время зарубежных научных командировок.

Когда произошла трагедия — землетрясение в Армении — и я уже через 6 часов с группой специалистов был в Ереване, это вызвало удивление у представителей прессы. Но не мог же я им тогда сказать, сколько раз мне приходилось вылетать, выезжать срочно как из Москвы, так и в Москву. Мне не надо было времени на сборы — небольшой чемодан с необходимым был всегда со мной. Из каких только мест меня не вывозили. Дважды вертолетами меня снимали с гор Северного Кавказа, куда я любил подниматься, имея несколько свободных дней. Однажды уже через два с половиной часа я был в Крыму у Брежнева, у которого начиналось воспаление легких, а второй раз прямо с гор приехал в Москву к Пельше, у которого возник инфаркт миокарда.

А ведь кроме работы в Управлении была еще и научная, и лечебная деятельность, которую я не оставлял ни на один день. Я мечтал о времени, когда не будет ночных вызовов и звонков, когда можно будет распоряжаться не только своим временем, но и самим собой. Сегодня я свободен: читаю лекции то в Москве, то в Нью-Йорке, то в Лондоне. Меня не гложет мысль, что через два часа меня могут отозвать или что кто-то недоволен моим долгим отсутствием в стране.

И все же в этой спокойной академической жизни я иногда с грустью вспоминаю и сложные ситуации, которые могли для меня закончиться печально, и своих товарищей по консилиумам, по совместному лечению больных, с которыми провел не одну бессонную ночь, и врачей бывшего 4-го управления, с которыми пришлось работать и которых сегодня превратили, в определенной степени, в изгоев, но равных которым по квалификации и самоотверженности я не знаю.

Но для того чтобы создать такой коллектив честных, ответственных людей, высококвалифицированных специалистов, единомышленников, чтобы создать необходимую материальную базу, нужны были немалые усилия и, конечно, поддержка правительства. Сегодня, когда система 4-го управления разрушена, я могу сказать, что подобной системы не было и, вероятно, не будет не только в нашей стране, но и в мировой медицинской практике. Она позволяла сохранять не только жизнь, но и работоспособность тысячам пациентов, которые входили в орбиту ее деятельности. Вопрос — кто попадал в эту орбиту? — определялся не нами, а аппаратом ЦК КПСС, Советом Министров СССР, Политбюро. Незачем было разрушать эту систему. Рациональнее и дальновиднее было бы изменить контингент этого Управления.

Мы — профессионалы, и профессионально делали свое дело. И не прекрасной материально-технической базой определялись наши успехи. В США, Англии, Франции я видел больницы и клиники, оснащение которых и условия работы были лучше, чем у нас. Суть в создании коллектива ответственных и квалифицированных специалистов, суть в решении организационных вопросов.

Сочетание института семейных врачей с работой высококвалифицированных профессоров и специально созданных клиник, позволявшее не на бумаге, а на деле внедрить систему диспансеризации, составляло успех нашей работы. В рамках этой системы были впервые в мировой медицинской практике разработаны и внедрены принципы восстановительной терапии и реабилитации, которые лишь позднее начали обсуждаться на международных конгрессах и международных конференциях.