Путь на моря (из сборника "Ради жизни на земле") - Марк Захаров

На рассвете 2 ноября караван возобновил движение по Дунаю. И сразу же корабли, один за другим, стали подрываться на якорных минах. Вот подорвалась баржа с горючим. По Дунаю потекло пламя, увлекая за собой горящие обломки… Начали детонировать донные мины!

Когда бригада траления подошла к Молдова-Века, караван был разбросан, уцелевшие суда, сойдя с фарватера, жались друг к другу…

На протяжении ста двадцати километров, почти до самого Белграда, Дунай был заминирован!

Что делать? Ждать, когда тральщики очистят фарватер от мин? Но река скоро станет, и суда очутятся в ледяном плену. Идти вперед, оставляя за собой плывущие по Дунаю трупы и обломки судов?

А время торопило. Правительство Югославии обратилось к командованию фронта за помощью. Белград вот-вот погрузится во мрак, на электростанции сжигают последний уголь, в городе нет хлеба…

Командир бригады капитан 2 ранга Охрименко созвал совет лоцманов. Они были очень разными, лоцманы каравана: румыны, болгары, сербы. Объединяла их разве что невелеречивая многоопытность.

Мнение совета было единодушным: зимовать.

Охрименко отправился на промеры. Методически, метр за метром, мерили моряки глубины…

Ночью лоцманов неожиданно разбудили: странный русский опять собирал их на совет! Но еще более изумились они, когда услышали, что он предлагает идти с заведенными тралами вдоль самого берега. И даже… над заливными лугами, рискуя ежеминутно сесть на мель!

Мелей лоцманы боялись больше, чем мин. В лоциях — а для лоцманов они служили настоящим карманным Евангелием — говорилось ясно: ни на метр от фарватера!

А между тем предложение Охрименко опиралось на железную логику. Немцы ставили мины летом, в малую воду, следовательно, посредине Дуная, англичане сбрасывали мины на парашютах, поэтому они были рассредоточены и гораздо менее опасны. Мели? Но ведь сейчас разлив. Комбриг показал данные промеров.

И тогда встал Танасевич, опытнейший из лоцманов, еще раз глянул на цифры.

— Я согласен.

Охрименко пошел в разведку на флагманском тральщике. Дошли почти до самого Белграда. Когда возвращались обратно, в опасной близости от тральщика взорвалась мина.

— Комбриг за бортом!

…Охрименко вытащили, и вскоре его коренастую фигуру опять видели на мостике. Как и всю показавшуюся бесконечной дорогу от Молдова-Веке до Белграда. Шли строго в кильватер, след в след. Малейшее отклонение грозило гибелью.

Комбриг следил, чтобы не ослабевало волевое напряжение у командиров, был предельно требователен. Не только к подчиненным, к себе — тоже.

…А по Дунаю, обгоняя караван, уже неслась радостная весть: «Русские идут!» Ночью на берегу жгли костры, жители окрестных сел выходили на берег с едою и вином.

В Смедереве остановились. На баржи погрузили уголь, хлеб. И снова к Белграду. Прижимаясь к спасительному берегу, следом за тральщиками…

Тысячная толпа ждала их на причале. В эту ночь впервые ярко вспыхнули огни в измученном войною Белграде.

На следующий день должно было состояться чествование моряков, но пришел приказ: немедленно следовать дальше. Туда, где уже вовсю разворачивалось сражение за другую европейскую столицу — Будапешт.

Лишь полгода спустя, когда не только Дунай, но и озеро Балатон очистили от мин корабли бригады, взорвался аплодисментами зал югославского парламента. Обращаясь к Охрименко, председатель Президиума Антифашистского Веча Народного освобождения Югославии доктор Иван Рибар сказал:

— В октябре прошлого года вы совершили подвиг, который вписан золотыми буквами в историю освобождения народов Югославии. Вы и руководимые вами офицеры и матросы вернули нам то, что дороже всего югославу после свободы — реку жизни, наш Дунай!

Григорий Николаевич Охрименко первым из советских моряков был удостоен звания Народного героя Югославии.

После войны он окончил академию, долгие годы продолжал служить на флоте. А выйдя в отставку в звании контр-адмирала, «бросил якорь» в Феодосии. В этом городе, который за двадцать шесть веков повидал всякое, ценят и чтут ветеранов.

Но думается, не блага жизни привлекли сюда Григория Николаевича. Просто захотелось быть поближе к Черному морю, с которым у адмирала связано слишком многое…

Каждое утро Охрименко отправляется в горвоенкомат. «Как на службу!» — шутит жена. Григорий Николаевич занимается нуждами бывших фронтовиков, беседует с призывниками, выступает перед молодежью. «Безотказный человек!» — говорят о нем в городе.

А за тысячи километров от Феодосии идут Дунаем по Русскому фарватеру суда. Из уст народа это название перешло к лоцманам, от них перекочевало в лоции и карты. А еще этот фарватер называют фарватером Охрименко.

УРОКИ ВАРГАНОВА

1

Он среднего роста, подвижен. Никаких следов того, что на флотах иронически именуют «морской грудью» (на мостике не очень-то побегаешь). Загорелое лицо с коротким ежиком рано поседевших волос.

Впервые я встретился с адмиралом в море. Он был радушным хозяином, терпеливо выслушивал вопросы… А через час на борту произошло ЧП. И я увидел другого Варганова. Жесткого, сосредоточенного, не дающего расслабиться ни себе, ни другим… И главное, поглощенного происшествием, а не собственной судьбой. Тогда-то и всплыло в моей душе полузабытое звонкое слово: ф л о т о в о д е ц.

…В детстве ему не приходилось задумываться, кем он станет, когда вырастет. Да и многим мальчишкам с Корабельной стороны не приходил в голову этот вопрос. Море провожало их в школу, встречало у родного порога. А у Володи Варганова не только отец — дед плавал! Сохранилась фотография: бравый унтер-офицер в белоснежной форменке, с черными ухоженными усами. На ленточке бескозырки выведено: «Живъой». Алексей Васильевич служил шкипером на эсминце, потом перевелся на учебное судно «Кронштадт».

Был он человеком основательным, не пил и не курил, и хоть полгода пропадал в море — успел жениться и дом собственный поставить. В Севастополе, на Корабельной стороне.

Испокон веков селились на Корабельной матросы и унтер-офицеры Черноморского флота. Их даже в увольнение пускали только сюда, на зеленые улочки, прорезанные балками: Аполлоновой и Ушаковой. На Южную сторону увольнялись одни лишь офицеры.

«И-и-и — раз! И-и-и — раз!» — перекликались над бухтой луженые глотки старшин, крыльями взлетали над водой выскобленные стеклышком лопасти. Не плыли — летели на Южную сторону шлюпки. На кормовой банке, закованные в негнущиеся кители, восседали господа офицеры…

А матросская братия валом валила в Ушакову балку: покататься на карусели, поглазеть на актерок в театре, а там, глядишь, и стопку в трактире опрокинуть…

Жаркие романы завязывались под стрекот цикад, под гитарный перезвон…

И оседали бывшие фабричные в притихших домиках на Корабельной. Впрочем, безотцовщины здесь тоже хватало…

Дед погиб в 1919 году. Кружил над Черноморским флотом отчаянный вихрь гражданской войны, пустели дома на Михайловской улице. Ненадолго пережила черноусого шкипера его жена. И пошли бы дети по миру, если б не квартирантка, Лукерья Алексеевна Абазоли, тетя Луша. Была она морячкой, рано овдовела и всю нерастраченную сердечную теплоту отдала сиротам: Маше, Нонне и Сергею. Сережка вскоре запропал. Ушел под вечер из дома — и как в воду канул. В то смутное время и не такое бывало…

Тетя Луша, поплакав по непутевому мальцу, глаз с девчонок не спускала. Определила сначала в школу, потом на швейную фабрику. Чтобы на танцы или еще куда-нибудь — боже упаси! И не заметила, как повадился в дом к Маше широкоплечий морячина с командирскими нашивками на шинели. Политрук кадровой роты флотского экипажа Федор Алексеевич Варганов собственной персоной.

Надо сказать, что закружить голову девчонке Федя Варганов мог. Мало того что собой видный, так еще и знал многое. Работал по крестьянству и на заводе, срочную служил матросом на боевом корабле… А уж о политике говорить станет — только успевай слушать!

Мудрено ли, что девчонка, которая, кроме Корабельной стороны да Малахова кургана, ничего отродясь не видывала, влюбилась в речистого политрука? Сыграли свадьбу. Федор уехал в далекий Ленинград, и стала Маша женой курсанта училища имени Фрунзе. В прошлом то был Морской кадетский корпус, куда Федора Варганова с его матросской биографией и на порог бы не пустили… Несколько раз из училища приезжал Федор на побывку к молодой жене. В один из приездов горделиво выложил на стол новенький револьвер с никелированной пластинкой на рукоятке. Подарок от Оружейного завода за военно-шефскую работу…

В 1930 году Варганов с отличием окончил училище и получил право выбора флота. «Черноморский», — ответил он не задумываясь.

Назначение было завидное: командиром боевой части на подводную лодку.