Блатные из тридевятого царства (СИ) - Валерий Волков

   -- Сегодня, господин надзиратель, истекают семьдесят два часа с момента моего задержания. Я требую рассмотрения дела. Либо предъявляйте обвинение, либо отпускайте. В противном случае объявляю голодовку!

   Куприян Кузьмич не поверил. За годы службы всякого насмотрелся, но чтоб отказывались от еды -- видел впервые. Смотритель княжеской темницы дважды раскрывал рот, пытаясь ответить, и дважды прикусывал язык. Я повторил:

   -- Требую правосудия! Немедленно! Отказываюсь до суда от приема пища!

   Переварив услышанное, Кузьмич, наконец, ответил:

   -- Я так понимаю, кушать вы не будете. А зря, каша маслицем приправлена. Отдам нищим у церкви, чего ж добру пропадать.

   За спиной кто-то из арестантов сглотнул слюну, да так, что услышали на улице. Но у корешей хватило мужества устоять перед ароматом разваренной овсянки.

   -- Суда не обещаю, -- сообщил напоследок Пройдохин, -- но фельдшера пришлю. Пусть поглядит, пощупает чего. Может, умом кто из вас тронулся.

   Заложив руки за голову, я улегся на нары. Желудок абсолютно спокоен, еще не переварились остатки вчерашнего пиршества. Пару дней можно и на диете посидеть без ущерба для здоровья.

   Кореша расположились рядом. Ждут разъяснений. Молчу. Их выдержки хватило на четверть часа. Всех мучает вопрос -- можно или нет жевать, когда никто не видит?

   -- Слышь, Пахан, -- прошептал Федька, -- а чего с домашними гостинцами? Неужто на паперть?

   -- До последней крошки.

   -- И чего ж теперь делать станем?

   -- Песни учить, -- отрезал я. -- Запоминайте слова. "Врагу не сдается наш гордый "Варяг", пощады никто не желает..."

   Не успели доучить второй куплет, явился княжеский лекарь. Перевалив нескладное рыхлое тело через порог, принялся шарить по карманам импортного камзола. Когда докторское пенсне закрепилось на переносице, слуга втащил в камеру объемный саквояж.

   Пижонил эскулап. Подбородок выбрит до синевы, на макушке парик обсыпанный пудрой. Чего так барахлиться? Здесь не Елисейские поля, можно скромней. Россиянина этим не проймешь, заграница нам не указ. Хотя как знать, в здешней политике я разбирался так же, как Икар в самолетостроении.-- Я есть знаменитый врач, -- сообщил лекарь. -- Майн имя гер Ганс Август Штольц. Кто, что болит?

   -- Господин Хер, -- отозвался Васька, стаскивая штаны, -- у меня прыщик на заднице. Ходить неудобно.

   -- Будем резать, -- оживился Ганс.

   Пришлось вмешаться. Производить операцию в такой антисанитарной обстановке слишком опасно. Чирей не геморрой, сам пройдет.

   -- Хенде хох! -- гаркнул я, завидев скальпель.

   Штольц выронил инструмент и задрал лапки. Его румяное лицо расплылось в счастливой улыбке.

   -- О, майн гот! Как прекрасно встретить в эта глушь образованный человек! Я так давно не слышать родной речь. Дас ист фантастиш!

   Растроганный немец еще долго лопотал на своем. Размахивал руками. Тряс париком и брызгал слюной. Выговорившись, Ганс уставился на меня, как на икону. Но чудес не предвиделось. Иностранные языки не моя стихия. В этой области мои знания ограничивались скудным набором фраз из обихода белорусских партизан. Как говорится -- уж, чем богаты...

   -- Гитлер капут! -- Ляпнул я, для поддержания беседы.

   Лекарь бросился обниматься.

   -- Варварский страна, я отчэн возмущен! Держать такой образованный человек за решетка, это есть преступление. О, майн фроинд, я хотеть вас немедленно лечить. Какой болезнь вы страдать?

   -- Душа болит гер доктор.

   -- Мой бедный, бедный друг, -- прослезился Ганс. -- Такой боль никто не лечить, как и моя каталепсия.

   -- Ката -- что? -- переспросил Федька.

   Доктор развел руками:

   -- Ваше княжество есть такой ужасный погода. Сегодня снег, завтра жара. Мой бедный позвоночник отчэн страдать.

   -- Радикулит что ли? Так и говори, а то выдумал -- катавасия. У нас, милок, все лечиться. Натирай спину змеиным ядом, -- советовал Евсей, -- или теща, если такая в хозяйстве имеется, пусть поплюет.

   -- А еще лучше, -- влез Васька, -- ежели младший ребенок потопчется. Лезь на нары, Ванька на час позже родился, попрыгает.

   -- Отставить! -- скомандовал я, испугавшись за иностранца. Ведь ухайдакают лекаря. В младшем Лабудько не меньше полутора центнеров. -- Есть другой способ. Скидывай кафтан.

   Засучив рукава, я принялся за массаж. Ганс стонал и кряхтел. Через пятнадцать минут с опаской присел. Сделал пару наклонов и заскакал козлом.

   -- Зер гут! Вы есть великий ученый! Отчен хорошо, мой спина больше не болеть. Я хотеть вас благодарить.

   -- Данке шон.

   -- И отчен, отчен сожалеть, что не смоч лечить ваш душа. Наука не придумать такой лекарств.

   -- А чего тут думать? -- вздохнул Евсей. -- Все давно придумано, стакан водки и вся микстура.

   -- Вы так полагать? -- удивился Штольц.

   -- Проверено. Заноет в груди, хватишь стопарик -- прощай печаль, здравствуйте извозчики. Эх!

   -- Я есть, иметь с собой немножко спирт, для медицинских нужд...

   -- Чего ж ты молчал, господин Хрен! -- вырвалось из четырех глоток.

   Алкогольный дух мигом наполнил камеру. В связи с голодовкой решили не закусывать. Спирт лился в пустые желудки. После первой Ганс завыделывался. Евсей вцепился ему в сюртук:

   -- Ты че, Сентябрь, Пахана не уважаешь?!

   -- Я есть Август!

   -- Да какая разница! Чего тут пить? Двух литров не будет!

   -- Я отчен уважать ваш Пахан, но если много пить чистый спирт, появится русский женщина...

   -- Нет, старик, тут ты не прав. Перво-наперво следует найти извозчика и -- по сопатки, а девки потом.

   -- Вы не так понимать, эта баба -- дас ист Белый Горячка.

   -- Красивое имя, -- заметил Васька, занюхивая кулаком. -- Жаль не кукуевская, я там всех знаю.

   Штольц отбивался, как мог. Но я добил, напомнив, как медик медику, что даже Змей-Горыныч хлещет ведрами, а у него три рта и всего одна печень. Немецкая оборона дрогнула, дальше пошло как по маслу. Пили за дружбу, за мир во всем мире. За всех вместе и за каждого по отдельности. Горланили песни. Осоловевший Штольц клялся в любви и лез целоваться.

   -- Короче, -- орал Федька, -- ты ж классный пацан, мог бы за Фраера канать, да жаль масти не той.

   -- Я, я, -- соглашался Ганс.

   С другой стороны наседал Ванька:

   -- Слышь, Августович, а я вот дома спать не могу. Только улягусь, чудится -- под лавкой кто-то шарится...

   -- О, это есть такой сложный синдром, надо отчен долго лечиться...

   -- Да ерунда. Я ножки отпилил и дел-то!

   Уже за полночь, забыв о сюртуке и бормоча под нос: "Любо братцы любо, с Паханом нам жить", -- немец выполз за дверь. В тюремном коридоре еще долго раздавались пьяные вопли.

   Разметавшись по соломе, мои друзья безмятежно храпели. Я старался пить через раз, но набрался изрядно. Ум ясен, конечности парализованы. Проводив восвояси гер Штольца, пожаловал Кузьмич. Надзиратель окинул взглядом безвольные тела на нарах, по усам скатилась слезинка.

   -- Это что ж такое. Все арестанты, как люди, а от энтих -- одни пакости. Вчера дьяк сам не свой убежал, сегодня лекарь еле живой вышел. А спросят с меня. Хватит! Натерпелся! -- плакал мужик. -- Пущай Старобок либо их отпускает, либо меня на другую должность переводит. Господи, за какие грехи наказанье такое!

   Если истина в вине, то, что тогда в спирте? Стоило раз набраться под завязку и заскрипело колесо правосудия. Вечером следующего дня явился Старобок.

   Ничего не могу сказать -- мужик представительный. Одет с иголочки. Мощная грудь распирает расшитый кафтан. Рост выше среднего, на вид лет сорок пять, может чуть больше. Стрижен коротко. Густая черная бородка делает лицо почти квадратным. На мощной шее пульсирует жилка.

   Князь был в гневе, а потому за спинами стрельцов помимо дьяка маячил палач.

   Похмелье раздирало затылок, я представил каково сейчас Гансу -- полегчало. Остальные заключенные с надеждой смотрели на палача. Топор, как известно, лучшее средство от головной боли.

   Я подмигнул дьяку и со значением похлопал по карману. Пускай шевелиться, не почетные проводы на пенсию ждут. Князь заговорил, голос широкий с хрипотцой:

   -- Кто из вас, стервецов, посмел напоить лекаря?

   В ответ тишина, спины под плети подставлять дураков нет.

   -- Чего примолкли? Засеку мерзавцев! Мало того, что он конюху в ухо заехал, так еще мне -- вместо порошка от простуды слабительное дал. Хоть трон в сортир переноси. Егеря кабанчика загнали, а я из кустов не вылажу! От запаха вся дичь разбежалась. За весь день одного рябчика добыл, да и тот -- сам от смеха с ветки упал и убился. Дармоеды!

   Старобок бранился щедро и изобретательно. Но вскоре поток ругательств пошел на убыль, стало ясно -- палач остался без работы. Князя не перебивали, чего судьбу лишний раз пытать, язык устанет, сам заткнется. Закончил Старобок вполне мирно, оно и понятно, даже папа Карло знал, что в деле воспитания подрастающего поколения главное -- не перегнуть палку и не наломать дров, снял немного стружки и достаточно.