Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

любвеобильной Санчи. Неаполитанская красавица охотно уступала всем сколько-нибудь настойчивым домогательствам, и в числе ее любовников молва называла имя Джованни. Слух о братоубийстве на почве ревности возникал снова и снова, и в конце концов Александру пришлось прибегнуть к официальной процедуре — особым постановлением консистории Жофре Борджа, принц Скуиллаче, был объявлен вне подозрений.

В конце августа папа распорядился прекратить расследование, но все остались при убеждении, что Александр знает имена людей, убивших его сына. Как писал флорентийский посол Браччи, «его святейшество, не имея возможности доказать вину известных ему убийц, решил дать им успокоиться, рассчитывая, что они сами выдадут себя неосторожным словом». Впрочем, впоследствии Браччи не пытался подтвердить свое мнение.

Между тем появились новые версии, новые догадки. Всплыло имя старых врагов папы — Орсини; мотивом преступления объявлялась месть за проигранную войну. Называли и Бартоломео д’Альвиано — он также имел основания ненавидеть Борджа, однако тайное убийство никак не вязалось с репутацией отважного молодого воина.

Все эти умозаключения, в равной степени оставшиеся бездоказательными, имеют, впрочем, определенную ценность — они показывают, что подозрение в убийстве герцога падало поочередно на всех, с кем он поддерживал какие-либо отношения. И было бы поистине удивительно, если бы в этом ряду рано или поздно не появилось имя Чезаре Борджа.

Первые высказывания о причастности архиепископа Валенсийского к трагическим событиям той июньской ночи появились в феврале следующего года. Они совпали с взволновавшим весь Рим слухом о намерении Чезаре оставить духовное поприще и вести дальнейшую жизнь уже в качестве светского лица. Общественный интерес к остальным подозреваемым уже иссякал, преступление по-прежнему оставалось нераскрытым, и соблазн связать изменения в статусе Чезаре с братоубийством оказался слишком силен. А много позже эти слухи, уже в качестве исторического факта, были освящены авторитетом Грегоровия в многотомной «Истории средневекового Рима».

Отдавая должное эрудиции и истинно немецкому прилежанию историка, следует отметить и его недостатки — такие, как чрезмерная безапелляционность суждений или перечисление обстоятельств, которые могут быть известны только Господу Богу. Достаточно вспомнить, например, строки, повествующие о том, что творилось в душе Чезаре Борджа во время коронации неаполитанского короля. Такое же недоумение вызывает пассаж, где говорится о «твердой убежденности Александра VI в виновности Чезаре, хотя реальных доказательств его участия в убийстве герцога собрать не удалось». Эти слова достойны писателя-романтика или провидца, читающего в душах давно умерших людей, но не ученого.

Как бы то ни было, сам Грегоровий вынес окончательный вердикт о виновности молодого архиепископа в каиновом грехе. Побудительными причинами назывались зависть, борьба за власть — и, конечно же, ревность. Кардинал завидовал брату, занявшему столь блестящее положение, тогда как сам он вынужден был облачиться в сутану; существование Джованни ставило крест на честолюбивых замыслах Чезаре, ибо именно Джованни был любимцем отца; и, наконец, братья враждовали из-за страстной и преступной любви к одной и той же женщине — Лукреции, своей сестре.

Так недоказанное обвинение в кровосмешении само по себе стало доказательством братоубийства.

Все же Грегоровий был слишком добросовестным исследователем, чтобы не подкрепить свои взгляды ссылками на свидетельства современников Борджа. Но именно здесь и таится опасность: заранее составив предвзятое мнение, ученый непроизвольно уделяет большее внимание материалам, подтверждающим его правоту. А сведения, противоречащие теории, частенько выпадают из поля зрения. Список авторов, чьи сообщения использовал в своей работе Грегоровий, выглядит очень внушительно: Саннадзаро, Капелло, Макиавелли, Матараццо, Сануто, Пьетро д’Ангьера, Гвиччардини и Панвинио. Однако попробуем вооружиться лупой критического анализа и выяснить — что именно мог знать каждый из них и насколько определенны приводимые ими сведения.

Первым в нашем ряду стоит Саннадзаро — неаполитанский поэт, создатель множества сатирических, а зачастую и не вполне пристойных эпиграмм. Его творения пользовались довольно широкой популярностью, но, вероятно, никому из современников не пришло бы на ум, что хлесткие и грубые шутки Саннадзаро могут быть возведены в ранг свидетельских показаний. Пикантность той или иной новости интересовала его куда больше, чем правдивость, а политика и история рассматривались им лишь как исходный материал для памфлетов. Хорошим примером легкомыслия и бессердечности неаполитанца может служить факт написания эпиграммы (!) на смерть Джованни Борджа — и это в то время, когда даже враги, вроде Джулиано делла Ровере и Савонаролы, сочли необходимым выразить папе свое соболезнование.

Однако примечательно, что в самых едких сатирах, посвященных кардиналу Валенсийскому, Саннадзаро ни словом не упоминает о братоубийстве, полностью сосредоточиваясь на «клубничке» — теме сожительства Чезаре с собственной сестрой.

Насколько можно судить, перу Капелло, феррарского посла в Венеции, принадлежит первая запись, в которой ответственность за убийство прямо возлагается на Чезаре Борджа. Но донесение, датированное двенадцатым февраля 1498 года, написано в Венеции, и в данном случае посол просто воспроизводит римские слухи, докатившиеся до места его службы. А сам он очутился в Вечном городе лишь через два года после событий, описываемых им с уверенностью очевидца — или лжеца.

Капелло вообще отличался несколько чрезмерной для дипломата склонностью к драматизации. В одном из своих писем он излагает, например, обстоятельства гибели некоего Перотто — дворецкого Александра VI, «заколотого кардиналом Валенсийским прямо на руках его святейшества, пытавшегося спасти своего слугу; кровь убитого брызнула папе в лицо».

Несчастный Перотто — или, точнее, Педро Кальдерон — действительно умер насильственной смертью, но совершенно бескровно, и никто, кроме Капелло, не называл убийцей Чезаре Борджа. По сообщению Сануто, тело Перотто, утонувшего или утопленного в Тибре, было выловлено через шесть дней после его исчезновения из Ватикана. Почти так же излагает события Бурхард, добавляя, что дворецкий оказался в реке «non libenter»[660].

Таким образом, высокохудожественные подробности, приводимые Капелло, еще не дают основания считать феррарского посла «надежнейшим источником», как это делал Грегоровий.

Комментарий Макиавелли краток, ясен и… бесполезен. Флорентийский секретарь знал цену слухам. Не располагая собственной достоверной информацией, он лишь зафиксировал картину общественного мнения на данный момент. В «Отрывках из писем к Совету десяти» Макиавелли, сообщая о преступлении в Риме, пишет: «Поначалу никто ничего не знал, а впоследствии говорили, будто это сделал кардинал Валенсийский». Заметим, что свои «Отрывки» Макиавелли составлял во Флоренции и на основании посольских донесений.

О перуджанском летописце Матараццо мы уже говорили — его слова заслуживают доверия лишь постольку, поскольку относятся к событиям в родном городе. Во всех остальных случаях утверждения Матараццо разительно отличаются от других имеющихся в нашем распоряжении текстов.

Матараццо приводит особую версию событий. Он поддерживает обвинения в инцесте, но любовником Лукреции считает погибшего Джованни Борджа, а его убийцей — оскорбленного, обманутого и фактически изгнанного из Рима Джованни