Спиридов был — Нептун - Иван Фирсов

Конон и Григорий помянули их, и Прончищев закончил рассказ:

— Сие все мне поведал Челюскин Семен, он самолично обоим глаза закрывал и схоронил. Ты-то его не знаешь, он нынче яхтой придворной «Елизавета» командует.

Немало еще историй вспоминали лейтенанты, коротая время на рейде.

В конце июня с берега сообщили, что гость прибудет не сегодня-завтра. Событие это кратко отметили в «Журнале Адмиралтейств-коллегии»:

«27 июня прибыл на фрегат из Ораниенбаума на Кронштадтский рейд принц Август, штатгальтер Голштинский. Фрегат снялся с якоря и пошел в море».

Середина лета на Балтике обычно славится хорошей погодой и отсутствием штормовых дней. Установившаяся жаркая погода способствовала в этот раз и устойчивому ходу фрегата на одном и том же курсе, подолгу, в течение одного-двух дней, и развитию наибольшей, в 7-8 узлов, скорости. Такое относительно спокойное плавание без частой перемены галсов не изнуряло экипаж авралами для перекладки парусов, а вахтенным мичманам давало возможность, отстояв вахту, почитать французский роман в тени парусов. Прончищев же со своим помощником, чередуясь, не покидали верхней палубы, ни на минуту не оставляя фрегат без присмотра.

Пассажир, принц Август, вел себя достаточно пристойно, не досаждая, как часто бывает, глупыми просьбами и не требуя особого внимания. Ему впервые пришлось совершать плавание на военном судне. Голштиния в ту пору не имела такого дорогостоящего атрибута государева, как военный флот, в чем и сказывалась ее слабость в противостоянии с извечным соперником — Данией. Быть может, поэтому, несколько поднаторев в русском языке, принц проявлял интерес к устройству фрегата, его пушкам, не раз спускался на артиллерийскую палубу. Однажды Прончищев распорядился зарядить орудие и принц собственноручно запалил фитиль, а командир в это же мгновение оттащил его за рукав в сторону от громыхнувшей пушки, когда она откатилась с грохотом назад.

И все же море в средних широтах редкое лето обходится без штормов. Спустя неделю после выхода из Финского залива, когда слева скрылись берега Лифляндии, около полуночи, береговой бриз сменился встречным противным ветром, задувшим с юга.

Теперь фрегату для продвижения по генеральному курсу каждый час пришлось менять галсы, лавировать против ветра и встречной волны.

К утру ветер зашел к западу, небо затянуло рваными, мрачноватыми тучами. Вспененные волны, глухо ударяясь о наветренную скулу форштевня, окатывали своими всплесками всех находившихся на верхней палубе, заставляя вахтенных мичманов, то и дело поглядывая на паруса, отдавать новые команды, а стоявших на руле матросов, напрягавшихся до предела, удерживать фрегат на заданном румбе.

Шторм задержал фрегат на целую неделю. Лишь у берегов Померании ветер начал затихать, постепенно возвращаясь к прежнему направлению южных румбов.

В полдень 17 июля «Россия» салютовала пушками столице Голштинии. Крепостные орудия Киля отвечали двумя выстрелами больше. Прончищев заранее известил коменданта о присутствии на борту именитого пассажира.

Тепло прощался принц с командиром и офицерами, приглашал погостить в его родовом замке:

— Посмотрите родину вашего будущего государя.

Прончищев, не раздумывая, согласился.

— Все одно, — пояснил он Спиридову, — неделю-другую уйдет, чтобы судно в порядок привести, припасы пополнить, водой запастись. Спешить особо некуда, да и матросам не грех проветриться на бережку. В Кронштадте-то все девки перепробованы.

Гавань Киля была забита купеческими шхунами и бригантинами. У причалов они стояли ошвартованными в два-три ряда, борт о борт.

— Наших-то рассейских не видать ни одного, — окидывая взглядом гавань, с огорчением посетовал Спиридов, — боязно купчишкам свою мошну в рисковые дела суживать. Иноземцы-то давно освоились, выгоду свою не упускают...

Спустя два дня Август пригласил офицеров побывать в его родовом замке, прислал за ними две кареты. По пути моряки разглядывали немецкие деревни с ухоженными, чистенькими домиками, обязательными цветниками под окнами. Невольно сравнивали с курными избами мужиков у себя на родине, бездорожье и непролазную грязь в деревнях. Удивляло и отсутствие необработанных земель, каждый клочок был чем-то засеян.

— Знать, землица-то здешняя в цене, да и харч в тавернах дороже, чем у нас, — судачили офицеры.

Поразил и замок Августа. Сложенный из грубо обработанных каменных глыб, окруженный высокой крепостной стеной, он казался несколько мрачноватым. Внутри удивляли многочисленные помещения с низкими сводами и узкими окнами-бойницами, обставленные без излишней роскоши, самым необходимым. В величественном просторном зале горел камин, видимо, и летом солнце не прогревало полностью отсыревшие за зиму стены.

Стол для гостей блистал серебром и дорогой посудой, но после застолья моряки не ощутили привычного чувства сытости...

За три недели стоянки офицеры посетили почти все припортовые таверны, которые вечерами обычно были заполнены до отказа.

Прончищев и Спиридов, да и другие офицеры чтобы развеяться, выбирались подальше от гавани. Здесь брали подороже, но было уютно и спокойно.

— А девки здесь чистюли, не чета нашим кронштадтским, — заключил Прончищев, — проворны, да и гульдены свои отрабатывают по совести.

Спиридов согласился, но добавил, смеясь:

— Да и цену себе набивают не в пример нашим.

Дорога домой всегда кажется короче. И в самом деле, обратный путь фрегат проделал за неделю и в конце августа бросил якорь в Ревельской гавани, а еще неделю спустя обосновался наконец в родных пенатах, на Кронштадтском рейде.

— Пожалуй, для нас кампания завершилась, — перелистывая шканечный журнал, подвел итоги Спиридов, докладывая Прончищеву, — наконец-то и мы в морях порезвились помаленьку, как-никак, а полторы тысячи миль за кормой оставили.

Вступая на престол, «дщерь Петрова» пять лет тому назад громогласно объявила о возвращении к порядкам, установленным ее родителем.

Новоявленная императрица повелела «все (состоявшиеся при Петре I) указы и регламенты наикрепчайше содержать и по ним неотложно поступать, кроме тех постановлений, которые с состоянием настоящего времени несходны и пользе государственной противны».

Питали надежды и моряки, воспрянувшие и ожидавшие, что воцарение Елизаветы возродит флот и он опять приобретет подобающую значимость «другой руки» военной силы державы. Но шло время, а перемен к лучшему на флоте не замечали. Разве что заменили расцветку флагов, да в Адмиралтейств-коллегии и около нее началась свара между адмиралами, усилившаяся после кончины Головина.

Новопостроенные суда, едва сойдя со стапелей, начали давать течь, гнилой такелаж не держал в шторм рангоут, а паруса то и дело рвало по швам, при таком состоянии, едва эскадры выходили в море и их прихватывала штормовая погода, угроза аварий и катастроф заставляла флагмана немедленно отправлять поврежденные суда в ближайший порт да еще выделять сопровождение. Так, собственно, и поступил, руководствуясь уставом, Бредаль, но его отстранили и до сих пор не определили его виновность. На кораблях не хватало до половины экипажей, а кормили их как-нибудь. Доходило дело до того, что «в свежий ветер слабосильная и малочисленная команда не могла поднять свой якорь, чтобы вступить под паруса и приходилось обрубать канат».

О таком положении на кораблях докладывали командиры, посылали рапорта флагманы, но все это вязло в паутине равнодушия вельмож и сановников, плотной стеной толпившихся вокруг трона. «Хотя и находилось немало людей сведущих, — замечал историк, — добросовестно преданных своему делу и отличавшихся честной служебной энергией, но это были только отдельные искры живого огня, тлевшие среди омертвевшей массы; в общем ходе служебного механизма замечалась вредная вялость; все двигалось неохотно, рутинно, как будто под влиянием толчка какой-то давно исчезнувшей силы».

У флагманов Адмиралтейств-коллегии иссякало терпение.

— Доколе же позволительно не уважать наше мнение? Пятый годок не дождемся ответа на наши просьбы к ее величеству. Пять же годков остановлено производство офицеров в чины на флоте. Нынче на плавающих кораблях и половину положенных по штату офицеров не сыщешь.

Подобные разговоры не раз возникали в здании увенчанном Адмиралтейским шпилем. Наконец даже весьма осторожный Мишуков отважился заявить своим коллегам:

— Нынешнее состояние флота повелевает мне обратиться до канцлера. Для того, ваши превосходительства, прошу поразмышлять и петицию сочинить безотлагательно.

Бестужев принял просьбу Мишукова с некоторым неудовольствием. Развернув лист с представлением коллегии, он вполголоса читал:

— «Весь флот и Адмиралтейство в такое разорение и упадок приходят, что уже со многим временем поправить оное трудно будет и теперь уже весьма близкая опасность все те несказанные императора Петра I труды потерянными видеть...»