Секреты женщин Ренессанса - Эдуард Фукс

Иллюстрировать нравы католической церкви, наложившие в значительной степени свой отпечаток на публичную и частную нравственность эпохи Ренессанса, современными документами и характерными фактами очень нетрудно по ранее указанной причине, гораздо труднее соблюсти в этом отношении меру, труднее, быть может, чем в какой угодно другой области.

Нет более убедительного доказательства в пользу того, что известное явление развилось до уровня общего состояния, как его формулировка в виде поговорок и пословиц, ибо только массовые явления отражаются таким образом. Пословица – та монета, в которой народ ярче всего отчеканивает свои затаенные чувства, свои воззрения на вещи, свой опыт. Пословица – публичное обвинение народа-истца или публичный приговор народа-судьи. При этом как обвинение, так и приговор всегда основательны. Количество пословиц, в которых отражается известное явление, учреждение или историческое событие, уже само по себе важный критерий значения, которое имело это явление или учреждение для общих жизненных интересов народов и наций. Что же касается церкви эпохи Возрождения и господствовавших в ней нравов, то надо заметить, что в истории нравов всех народов ни одно явление не вдохновляло в такой степени творческий дух народа, ибо пословиц этих легион. Даже об отдельных злоупотреблениях и недочетах существуют многие сотни поговорок. Можно было бы изложить всю историю распада церкви как социальной организации в виде пословиц и поговорок. В этой главе мы поэтому еще чаще, чем прежде, будем пользоваться этими продуктами народной мудрости для характеристики исторической действительности.

Что процесс превращения церкви в единственное в своем роде торговое предприятие, в единственное в своем роде орудие эксплуатации, в чем мы видели главную суть происшедшего переворота, ярко отразился со всеми его отдельными проявлениями в поговорках, это само собой понятно. «В Риме все продажно: boves et oves (быки и овцы, то есть высшее и низшее духовенство)». «В Риме можно делать все что угодно, только благочестие немного приносит пользы». Последствием всего этого является то, что «три вещи привозишь обыкновенно из Рима: нечистую совесть, испорченный желудок и пустой кошелек».

Не клевета ли все это на католическую церковь? В подтверждение того, что оформленный в виде пословиц приговор народа-судьи был в самом деле справедливым, приведем один только факт – отпущение грехов. А индульгенция лучше всего характеризуется пресловутыми прейскурантами, издававшимися папами уже с XII столетия: в них детально обозначалось, за сколько гульденов можно откупиться от совершенного злодеяния или купить право на совершение задуманного преступления так, чтобы не отвечать ни перед небесным, ни перед земным правосудием; крупные мошенники интересовались, разумеется, только последним.

Вот несколько цифр из этих прейскурантов, облегчавших имущим неровный путь к небесам. Индульгенция за клятвопреступление стоила 6 grossi, на наши деньги приблизительно 50 руб., подделка документа – 7 grossi, за продажу должностей – 8 grossi, за воровство и грабеж – в зависимости от добычи – чтобы иметь право оставить часть награбленного себе, надо было другую часть непременно уступить церкви, – убийство таксировалось также различно. За убийство отца, матери, брата, сестры, жены или кровного родственника платили (если убитый мужчина не принадлежал к церкви) 5 grossi, во втором случае – 7 grossi, кроме того, убийца должен был лично явиться в Рим. Противоестественная связь с матерью, сестрой, сыном стоила 5 grossi; аборт столько же; изнасилование – 6 grossi (так как оно было сопряжено с большим наслаждением).

Беря деньги у всех и каждого, кто только их имел, церковь обирала и своих собственных слуг где и как только могла, не говоря уже о том, что они были обязаны делить со своим начальством все, что награблено из кармана народа. На первом плане стояла здесь «молочная десятина», как называли взимавшуюся церковью подать за схождение с женщиной (существовали, впрочем, и другие названия). Клирик должен был платить 7 grossi, а если он платил такую сумму ежегодно, то он получал право иметь постоянную наложницу. Священник, нарушивший тайну исповеди, платил 7 grossi, занимавшийся тайным ростовщичеством – столько же, кто хоронил тело ростовщика по церковному обычаю, платил даже 8 grossi; кто сходился с женщиной в церкви, только 6 grossi – подобные случаи бывали часто, и нельзя было слишком запугивать публику. Нет никакой возможности привести все цифры этого прейскуранта, более интересного, чем прейскуранты всех торговых фирм мира, пришлось бы исписать целые страницы, так как церковь ничего не забывала и из чувства справедливости делала самые тонкие разграничения. Например, изнасиловать женщину или девушку, возвращавшуюся из церкви, стоило дороже, чем изнасиловать ее на пути в церковь, потому что, возвращаясь из церкви, она была безгрешна и дьявол уже не имел на нее права.

Лицом к лицу с такими порядками немудрено, если народ облек свой общий взгляд на Рим в следующие сжатые слова: «В Риме даже Святому Духу обрезали крылья», «Если существует ад, то Рим построен на нем» или «Когда выбирают папу, то ни одного черта не застанешь у себя дома».

Эти общие суждения опирались, разумеется, не только на ненасытную жажду денег, отличавшую римскую церковь, а, само собой понятно, и на обусловленные ею пороки, на пороки, которым богатство расчищало почву, доставляя клиру средства для их развития. Такими общераспространенными пороками были лень, глупость, грубость, хитрость, жажда наслаждений, разврат.

Народное остроумие посвятило лени монахов следующие поговорки: «Монах боится труда, как черт – ладана», «„Копать землю я не могу, работать не хочу, потому я должен просить милостыню“, – говорит монах», «„Надо пользоваться жизнью!“ – сказал монах, звоня к завтраку», «Под скипетром церкви – рай для лени», «Лень – начало монастырской жизни».

«Святой Доминик, руководящий аутодафе». 1495 г. Художник Педро Берругете

Грубость, глупость и хитрость клириков бичуют следующие поговорки: «Иван плохо видит, плохо слышит, плохо говорит, сделаем его попом», «Монах и дьявол воняют», «Он связывается с женщинами, как кармелит, обжирается, как бернардинец, пьянствует, как францисканец, воняет, как капуцин, и хитер, как иезуит», «Ряса монаха – покрышка для мошенника», «Собаки лают, волки воют, а монахи лгут», «Берегись монаха, который плачет».

О веселой жизни монахов и клира народ сложил следующие пословицы: «Bibit papaliter (пьет, как папа)», «Beichvater – Bauchvater (исповедники – обжоры)», «Монахини постятся так, что животы у них вздуваются», «„Я распинаю свою плоть“, – сказал монах и положил крест на хлеб, ветчину и дичь», «Обед, достойный прелатов» и т. д.

Каждую из этих добродетелей можно было бы обставить такими же характерными свидетельствами, как и эксплуататорскую тенденцию римской церкви, можно было бы привести целые горы фактов, неопровержимые цифры и даты. Можно было бы сослаться и на более занимательные и забавные документы, так как большинство таких документов, самые знаменитые и классические, а также большинство карикатур посвящены как раз этим темам. Еще в гораздо большей степени это справедливо относительно той черты, которая составляет главный предмет нашего исследования.

Все до сих пор указанные и описанные пороки, даже вместе взятые, ничто в сравнении с чувственными эксцессами, отличавшими римскую церковь главным образом в эпоху Ренессанса. Эротическая напряженность, характерная для эпохи, нашла в исторических условиях, которые она встречала в монастырях, как раз почву, особенно благоприятную для наиболее повышенных форм чувственного разгула. Приступая к этой главе, мы на каждом шагу испытываем то неудобство, о котором выше говорилось, – нет ничего более трудного, как соблюсти здесь меру. И, однако, здесь мы не можем ограничиться простыми суммарными указаниями. Первой исходной точкой для чувственных эксцессов монахов и клира послужил, по существу, вполне здоровый и нормальный протест против безбрачия. Мы уже выяснили историческое происхождение целибата. Не менее важно для нас и то, чем он стал. Последнее достаточно и давно известно: безбрачие сделалось с течением времени в руках церкви наиболее важным средством господства. Таковым оно сделалось, конечно, в силу своего хозяйственного значения. Накопленные церковью богатства концентрировались, таким образом, не распыляясь, благодаря передаче в наследство, не могли растаять и исчезнуть.

Так как речь шла о религиозной организации, с общим и авторитарным главою, то всякое возрастание монастырских владений означало, естественно, и возрастание всей сферы церковной власти. Безбрачие клира оказалось далее единственным средством оторвать его от местных и частных интересов и сделать из него в руках пап послушное иерархическое орудие. Отречение от целибата было бы для церкви равносильно отречению от возможности господства. Что первоначально было свободным решением, добровольно принятым в интересах данной организации, превратилось по мере того, как монастыри становились все более важным средством господства церкви и особенно по мере того, как выгоды безбрачия все более обнаруживались в виде накопления значительных богатств, в категорический закон, которому все ордена должны были подчиняться. В XI столетии появились брачные законы Григория VII, запрещавшие также и священникам жениться. Принудительным законом становилось постепенно и когда-то добровольное воздержание, обет целомудрия был провозглашен величайшей добродетелью.