Избранное. Из гулаговского архива - Анна Баркова

В завершение обзора первого следственного дела А. А. Барковой следует сказать о том, что в протоколе обыска, произведенного во время ее ареста, отмечено: «…взяты для доставления в НКВД напечатанная на машинке драма в 4-х действиях „Пятнадцать долларов и 300 рублей“ на 95 страницах, разные стихотворения и переписка…» К великому сожалению, ничего из рукописей Барковой, кроме упоминавшегося блокнота, при деле не оказалось, ибо в то время уже вводилась практика уничтожения по завершении дела всего того изъятого при арестах, что, по мнению оперработников или следователя, не имело значения для обвинительной части и не являлось вещественным ее доказательством. Косвенные данные позволяют судить, что в числе уничтоженного были и письма гимназической учительницы Барковой — Веры Леонидовны Колегаевой.

После освобождения из Карагандинского лагеря, а затем кратковременного проживания в Таганроге А. А. Баркова предпринимала попытки обосноваться в Москве, но они оказались безуспешными, и с осени 1940 г. она стала жительницей Калуги.

Документы свидетельствуют, что пребывание ее там было несладким. Только в первые военные дни Анна Александровна смогла устроиться в школу (номер, кстати, у той и то оказался тринадцатым), на должность уборщицы. Проработала там до осени 42-го и потом перебивалась кое-как благодаря помощи своих московских знакомых. Далее было двухлетнее бухгалтерство в КОГИЗе, а в 1946–1947 гг. — работа ночным сторожем в «Облсельхозстрое».

Нельзя не упомянуть о том, что сразу после изгнания из Калуги немецких захватчиков Баркова задерживалась органами МГБ, видимо, осуществлявшими фильтрационную «проческу», и в течение нескольких дней проверялась как подозревавшаяся в пособничестве оккупантам. В ходе проверки ничего подтверждающего это найдено не было.

Весь калужский период, как показывают материалы второго следственного дела, был у Барковой временем одержимого чтения: западная и русская классика, «толстые» литературные журналы, мемуары, бюллетени Московской патриархии, материалы о проходившем в те времена Нюрнбергском процессе. Рождались планы работы над историческим романом в «макиавеллевском» духе. О ее внутреннем состоянии узнаем из дневника: «…живу по самому животному инстинкту самосохранения и из любопытства».

Не удалось сохраниться — 27 ноября 1947 г. Баркова была арестована.

На допросе 1 декабря ей задавались вопросы, касающиеся предыдущего ареста. Сразу же после ее рассказа о сути предъявлявшегося тогда обвинения последовал вопрос-утверждение следователя, действительно ли арестованная, будучи враждебно настроенной против существующего в Советском Союзе строя, до самого последнего времени проводила активную антисоветскую работу. На это последовал ответ Барковой: «Я признаю себя виновной в том, что, будучи антисоветски настроенной, я свою озлобленность против существующего в СССР строя фиксировала в заведенном мной дневнике, который изъят у меня при аресте. Однако утверждаю, что свои антисоветские взгляды я среди своего окружения не распространяла». Реакция следователя на такое заявление отражена в протоколе: «Вы говорите неправду, и мы Вас будем изобличать на следствии».

Эти изобличения по сути свелись к показаниям квартирохозяйки, ее дочери и одной их знакомой; из них следствие заключило, что Баркова не скрывала в разговорах своего враждебного отношения к социалистическому строю, клеветала на советскую действительность, нелестно отзывалась о Сталине, говорила об отсутствии в СССР свободы слова.

Сейчас это выглядит как нелепость, а в то время записей в изъятых при обыске дневниках, показаний трех свидетелей, подтверждения их показаний самой обвиняемой да приложенной справки о прежней судимости хватило для предъявления Барковой обвинения по ст. 58–10 части I УК РСФСР. По этой статье 16 февраля 1948 года Анна Александровна и была осуждена Калужским областным судом на 10 лет лишения свободы с отбыванием в ИТЛ и поражением в правах на 5 лет после отбытия наказания.

Направленная в Верховный суд РСФСР кассационная жалоба, в которой Баркова достаточно убедительно показывала несостоятельность свидетельских показаний, искажавших ее высказывания, осталась без удовлетворения. Для отмены решения «смехотворного суда», каковым впоследствии Баркова назвала свой калужский процесс в одном из стихотворений, оснований найдено не было. На сей раз ее лагерным прибежищем стала Инта.

В январе 1955 г. заключенная А. А. Баркова обращается в Прокуратуру РСФСР с заявлением о пересмотре ее дела, в котором оперировала довольно убедительными аргументами, доказывающими несостоятельность ее осуждения, неправедность действий следствия и суда. Однако Калужская областная прокуратура, куда было переслано для рассмотрения это заявление, предложила комиссии по пересмотру дел на лиц, осужденных и отбывающих наказание за контрреволюционные преступления, отказать Барковой в пересмотре приговора. Эта нелепость все-таки была исправлена в декабре 1955 г. Президиумом Верховного суда РСФСР по инициативе-протесту в порядке надзора Прокурора РСФСР: приговор Калужского областного суда в отношении Барковой был изменен, наказание снижено до фактически отбытого с отменой поражения в правах, и в самом начале 1956 года писательница была освобождена из-под стражи со снятием судимости.

Помилование не означало реабилитации, и Баркова направляет заявление в соответствующие инстанции, требуя принятия в отношении нее именно такого акта. После произведенных разбирательств Верховный суд РСФСР, рассмотрев заключение Генерального прокурора республики по калужскому делу в отношении А. А. Барковой, в октябре 1957 г. прекратил его за недоказанностью обвинения. Месяцем раньше постановлением Московского городского суда было отменено и постановление Особого совещания при НКВД СССР от 26 марта 1935 г.

К моменту реабилитации Анна Александровна жила в поселке Штеровка, близ Луганска, деля кров в чужом маленьком домишке с одной из своих бывших солагерниц Валентиной Семеновной Санагиной. «Домоседы, сторонящиеся людей, постоянно державшие свою дверь на запоре», — так о них говорили, судя по имеющимся материалам, соседи — не удержались в своей крепости: 13 ноября 1957 г. обе были арестованы. В постановлении на арест Барковой указано, что она, «дважды привлекавшаяся к уголовной ответственности за контрреволюционные преступления, не отказалась от своих антисоветских убеждений, осталась на враждебных позициях и является автором ряда рукописей злобного антисоветского содержания». Такая формулировка обвинения в отношении человека, уже дважды прошедшего через Гулаг, не могла предвещать ему ничего хорошего, но — с другой стороны — требовала от грядущего следствия основательного фактического подкрепления.

Неоднократно продлевавшееся следствие в отношении А. А. Барковой и ее «подельницы» было довольно обстоятельным. Материалы этого дела ценны тем, что они проливают свет на многие эпизоды жизни Барковой, относящиеся к воркутинскому (1948–1956) и кемеровскому периодам (1957–1965), дают представление о круге ее знакомых. Список этих людей в общем-то не очень велик, сложился он из показаний Барковой и адресатов изъятой у нее при аресте переписки. Все эти лица были допрошены в местах их проживания, и их показания дают основания для некоторых обобщений, характеризующих личность, образ жизни писательницы, ее отношение к собственному творчеству.

Из этих же материалов мы узнаем, что после второго освобождения Анна Александровна, поскитавшись по столице от одной к другой из своих знакомых, уехала на Украину, оставив у двух из них кое-что из написанного ею в разные годы. Рукописи эти без особых затруднений были впоследствии заполучены следствием и использованы им в полной мере.

Много все-таки в жизни парадоксов: в то время, как Баркова ходатайствовала о своей реабилитации и добилась ее, следственные органы, проделав незамысловатую проверочную работу, получили в свои руки информацию, которая не могла быть оставлена без последствий.

Его величество случай открыл замки затворниц Матрене Пархоменко — соседке, которая, повздорив с мужем, решила наказать его своим уходом. Раздосадованный муж несколько дней подряд порывался заполучить беглянку обратно, предпринимая попытки прорваться за закрытые двери, но всегда получал отпор, слыша вслед резкие эпитеты на свой счет. Вконец обозленный, муж написал в отделение связи анонимку о том, что приютившие его жену Санагина и Баркова приобрели радиоприемник и не зарегистрировали его. Естественно, начались проверки, которые привели к тому, что напугавшаяся жена бежала из своего укрытия и поведала проверявшим о том, что женщины эти, назвавшие своего кота именем руководителя партии и правительства, действительно имеют приемник, купленный специально для того, чтобы, просыпаясь в 6 часов утра, слушать «Голос Америки», и говорят, что только так можно узнать правду. Сказала она и о том, что обе соседки постоянно что-то пишут.