Полное собрание сочинений. Том 20. Варианты к «Анне Карениной» - Лев Толстой

На третій день послѣ дня скачекъ Анна получила отъ него деньги и письмо. Письмо не имѣло обращенія къ лицу и было написано по французски. Анна поняла, какъ онъ долго долженъ былъ обдумывать и какъ хорошо онъ придумалъ такое письмо, которое не выражало отношенія его къ ней. Такъ какъ не было сказано ни милый другъ, Анна, ни Милостивая Государыня, и такъ какъ по французски онъ обращался къ ней «вы», тонъ письма былъ таковъ, что отъ нея еще зависѣло остаться съ нимъ въ прежнихъ отношеніяхъ.[979] Онъ писалъ: «Послѣ нашего послѣдняго разговора, не приведшаго ни васъ, ни меня ни къ какому рѣшенію, я полагаю, что намъ лучше не видаться нѣкоторое время. Вы и я будемъ имѣть время обдумать свое положеніе и свои дальнѣйшіе шаги въ жизни. Я остаюсь при своемъ убѣжденіи, что каковы бы ни были наши внутреннія несогласія («несогласія! – подумала она. – Я сказала ему, что я любовница другаго, онъ называетъ это несогласіемъ») семья не должна быть разрушена, и мы должны продолжать нашу жизнь, какъ она шла, по крайней мѣрѣ по внѣшности. Это необходимо для меня, для васъ, для нашего сына. Такъ какъ поѣздка моя можетъ продолжаться[980] неопредѣленное время, я посылаю деньги на ваши расходы на дачѣ и сдѣлалъ распоряженія о приготовленіи всего къ вашему переѣзду въ городъ, который можетъ послѣдовать раньше моего пріѣзда.

Прошу васъ помнить, что судьба нашего сына, моего имени и ваша собственная находится въ вашихъ рукахъ.

А. Каренинъ».

– Онъ всегда правъ, онъ во всемъ правъ,[981] – вскрикнула Анна, прочтя это безукоризненное письмо, написанное столь знакомымъ ей растянутымъ и размашистымъ почеркомъ, – но кромѣ меня никто не знаетъ,[982] откуда вытекаетъ эта справедливость. Онъ справедливъ. Всѣ осудятъ меня, но я не могу быть виновата противъ этаго человѣка.

Но, несмотря на это разсужденіе, деньги, 3000 рублей, присланные Алексѣемъ Александровичемъ, жгли ей руки, и она не убрала ихъ въ столъ, и Аннушка уже, найдя акуратную въ бандеролькѣ пачку несогнутыхъ радужныхъ бумажекъ, напомнила ей.

Вскорѣ послѣ этаго Анна должна была слушать отъ всѣхъ своихъ знакомыхъ толки объ отъѣздѣ Алексѣя Александровича и объ одномъ связанномъ съ его отъѣздомъ обстоятельствѣ, надѣлавшемъ нѣкоторый шумъ въ высшемъ чиновничьемъ классѣ Петербурга.

– Вы слышали, что вашъ Катонъ надѣлалъ? – смѣясь сказала (бѣлая безъ бровей) Аннѣ, встрѣтивъ ее у Бетси, – всѣ спутались, не знаютъ, хвалить его или бранить.

– Что онъ сдѣлалъ? Я увѣрена, что что-нибудь справедливое, – сказала Анна съ для одной себя понятной ироніей.

– Какже, ему, какъ Тайному Совѣтнику и, ну знаете, что онъ тамъ такое, на ревизію отчислили прогоны на 9 или на 12 лошадей. Мой мужъ всегда даже нарочно выдумываетъ, куда бы съѣздить. Даже я ему придумываю. Это очень выгодно. Я прошлого года прогонами всѣ балы справила. Разумѣется, онъ можетъ ѣхать въ желѣзной дорогѣ, такъ зачѣмъ же они не перемѣнили? Ну-съ, вашъ Катонъ выгналъ чиновника, который написалъ ему это требованіе, и послалъ деньги назадъ, а взялъ только на 1-ый классъ. C’est beau.[983] Не правда ли?

– Да что же, это очень хорошо, – сказала Бетси, у которой было 120 тысячъ доходу.

«Разумѣется, это было очень хорошо», думала Анна, но это вытекало изъ того самаго, что она ненавидѣла въ немъ. Онъ прислалъ послѣднія 3000, онъ не взялъ этихъ денегъ; онъ былъ всегда, всегда холодно правъ, и она за это то бросила его и полюбила другаго и теперь ненавидѣла его.

Въ началѣ зимы Алексѣй Александровичъ вернулся въ Петербургъ и засталъ жену уже давно въ Петербургскомъ домѣ. Одна изъ главныхъ причинъ успѣха Алексѣя Александровича въ жизни состояла въ томъ, что онъ никогда не ожидалъ лучшаго отъ обстоятельствъ и отъ людей, которые ихъ дѣлаютъ, и потому рѣдко ошибался. Онъ ждалъ того самого, что онъ нашелъ въ своемъ домѣ. To-есть тѣже отношенія между его женой и Вронскимъ въ внѣшнихъ формахъ приличія. Разница состояла только въ томъ, что то, что прежде было новымъ, не уложившимся, полнымъ угрозъ событіемъ, теперь стало совершившимся фактомъ.

Онъ пріѣхалъ въ Петербургъ рано утромъ; за нимъ выѣзжала карета по его телеграммѣ, и потому Анна Аркадьевна могла знать о его пріѣздѣ; но когда онъ пріѣхалъ, Анна Аркадьевна еще не выходила.[984] Онъ спросилъ о ней, поздоровался съ Сережей и сѣлъ за кофе.

Онъ ждалъ, что она выйдетъ къ нему въ столовую, но она не вышла, хотя онъ слышалъ, что она встала. Ему нужно было ѣхать въ тоже утро по службѣ, и до этаго хотѣлось видѣть ее, чтобы отношенія ихъ были опредѣлены, и потому онъ прошелъ къ ней. Она была одѣта и сидѣла въ длинномъ креслѣ, читая.[985] Она увидала его, хотѣла встать, раздумала, встала, и лицо ея вспыхнуло. Она не смотрѣла на него, но взглядывала и опускала глаза, какъ загнанный звѣрь, который не имѣетъ силы бѣжать и видитъ приближеніе ужаснаго. Это было всетаки лучше того, что онъ ждалъ, судя по послѣднему разговору, гдѣ она отчаянно и смѣло высказала ему свою любовь.

Лицо его было спокойно и строго.

– Вы нездоровы, – сказалъ онъ, глядя на ея похудѣвшее и опустившееся лицо съ горящими глазами. Онъ взялъ ея руку и поцѣловалъ. Она поняла, что онъ это дѣлалъ потому, что онъ долженъ будетъ это дѣлать при другихъ. – Очень жаль, – прибавилъ онъ, не дожидаясь отвѣта. И сѣлъ подлѣ нея.

– Да, я нездорова… Но нѣтъ…

Она замолчала, чувствуя, что не можетъ говорить съ нимъ ни о чемъ, прежде чѣмъ не пойметъ, что будетъ и чего онъ отъ нея потребуетъ.

– Алексѣй Александровичъ, – сказала она, взглядывая на него и не опуская глазъ подъ его стекляннымъ, какъ ей казалось, взглядомъ. – Я преступная женщина, я дурная женщина; но я тоже, что я была, что я сказала вамъ въ Красномъ, и я не могу ничего перемѣнить....

– Я васъ не спрашивалъ объ этомъ, – сказалъ онъ спокойно, но только сопнувъ носомъ, – я такъ и предполагал, но, какъ я вамъ говорилъ тогда и писалъ, я теперь повторяю, что я не обязанъ этаго знать. Я игнорирую это. Не всѣ жены такъ добры, какъ вы, чтобы такъ спѣшить сообщать это пріятное извѣстіе мужьямъ. Я игнорирую это до тѣхъ поръ, пока свѣтъ не знаетъ этаго, пока имя мое не опозорено. И потому я только предупреждаю васъ, что наши отношенія должны быть такія, какія они всегда были, и что только въ томъ случаѣ, если вы компрометируете себя, я долженъ буду принять мѣры, чтобы оградить свою честь.

– Но отношенія наши не могутъ быть такими, какъ всегда, – заговорила она, теперь уже не стыдясь смотрѣть на него. Отвращеніе къ нему преодолѣло въ ней стыдъ, когда она увидала это пергаментовое лицо, эти спокойные жесты, услыхала трескъ суставовъ и этотъ пронзительный дѣтскій голосъ[986] sneering.[987] – Я не могу быть вашей женой, когда я....

– Почему же? я не вижу, – отвѣчалъ онъ. – Это малѣйшая уступка за ту, которую я дѣлаю.

Она вскрикнула и вскочила, какъ будто дотронулась до лейденской банки.

– Вы не понимаете этаго униженія, этой…

– Не понимаю, какъ, имѣя столько независимости, какъ вы, объявляя мужу о своей невѣрности и не находя въ этомъ ничего унизительнаго, вы находите унизительнымъ то, чтобы исполнять въ отношеніи мужа обязанности жены.

– Да вы… Нѣтъ, я не могу говорить съ вами. Вы не поймете…

– Извольте, я уступаю и это. Я прошу объ одномъ и требую того, чтобы я не встрѣчалъ здѣсь этаго человѣка и чтобы вы вели такъ, чтобы ни свѣтъ, ни прислуга не могли обвинить васъ. Кажется, это немного. И за это вы будете пользоваться правами честной жены, не исполняя ея обязанностей.

Такъ кончилось первое[988] объясненіе между супругами. Они жили въ одномъ домѣ, встрѣчались каждый день. Алексѣй Александровичъ за правило поставилъ каждый день видѣть жену, но избѣгалъ обѣдовъ дома. Вронской никогда не встрѣчался Алексѣю Александровичу въ его домѣ, Анна видала его у Бетси и въ свѣтѣ и изрѣдка назначала ему свиданія внѣ дома. Къ себѣ она никогда не звала его.

Положеніе было мучительное для всѣхъ троихъ,[989] и ни одинъ изъ нихъ не въ силахъ бы былъ прожить и одного дня въ этомъ положеніи, если бы не ожидалъ, что оно измѣнится, а что это временное, горестное затрудненіе, которое пройдетъ. Вронской ждалъ того, что она рѣшится наконецъ оставить мужа и соединиться съ нимъ. Алексѣй Александровичъ ждалъ, что она опомнится и что это пройдетъ, какъ и все проходитъ: тѣ, которые говорили про это, забудутъ, и семейная жизнь его по прежнему будетъ благообразная и приличная. Анна, отъ которой зависѣло это положеніе, тоже переносила это положеніе, которое болѣе всего было мучительно для нея только потому, что она не только ждала, но твердо была увѣрена, что очень скоро все это развяжется и уяснится. Она рѣшительно не знала, что развяжетъ это положеніе, но твердо была увѣрена, что это что то придетъ очень скоро, каждый день она ждала, что это случится.