Обреченная - Клаудия Грей

— Я хочу, чтобы ты дала мне обещание, Тесс. — Алек запустил пальцы мне в волосы, крепко удерживая меня на месте. Сейчас он выглядел таким же серьезным, как в день, когда мы встретились. — Поклянись своей душой.

— Ни за что, пока ты не скажешь, что я должна пообещать.

— Тебе не понравится.

— Обычно люди не заставляют других клясться душой, чтобы те сделали что-то, доставляющее им удовольствие. — Я глубоко вздохнула. — Ты знаешь, для тебя я сделаю все. Но не заставляй меня давать клятву, не зная, в чем я клянусь. Доверься мне. Скажи сначала правду. Я хочу знать.

Алек медленно кивнул, убрал ладонь с моей щеки и потянулся к столу. Его пальцы сомкнулись на рукоятке широкого острого ножа.

Он сунул нож мне в руку и произнес:

— Если на закате я начну превращаться… я хочу, чтобы ты меня убила.

— Что?!

— Возможно, прикосновение к серебру во время инициации помешало Братству обрести контроль над моим сознанием. Но оно также могло помешать инициации, причем настолько сильно, что она прошла безрезультатно. Может быть, я остался таким же вервольфом, как и прежде, обреченным превращаться каждую ночь. — Алек поморщился, и я поняла, что он думает о прошлой ночи, о погибшем из-за него человеке. — Если это так, я должен положить этому конец. Я не хочу жить ни рабом, ни убийцей. Смерть — вот мое единственное избавление.

Нет, подумала я, но вслух не сказала. Разве я не пообещала Алеку, что сделаю для него все? И я понимала, почему он об этом просит. Это вовсе не мелодраматический жест: этим Алек говорит, что он предпочтет умереть, чем представлять опасность для других. Это самый принципиальный выбор из всех возможных. И все же я не могла сжать нож.

— Я собирался попросить отца, — торопливо говорил Алек. — Но я не могу просить его убить своего единственного ребенка. Глубоко внутри душа у него нежная, и это уничтожит его навсегда. Я знаю, тебе тоже будет нелегко, но… ты сильная, Тесс. Сильнее, чем сама о себе знаешь. Не думаю, что в жизни есть что-то, чего ты не сможешь выдержать, если захочешь.

— Значит, ты просишь меня выдержать вот это.

Холодный ветер растрепал его кудри.

— Ты знаешь, что я очень не хочу просить тебя. Почти так же сильно, как не хочу умирать. Но если мне останется только такой выбор — стать убийцей или быть рабом Братства, — это хуже, чем вообще лишиться жизни.

Отправляясь в это путешествие, я знала, что больше не смогу быть служанкой у Лайлов. Если инициация не сделала Алека свободным, значит его тоже ждет вечное рабство — ни свободы, ни справедливости. Для себя я спланировала выход из положения, но что, если бы никакого выхода не было? Согласилась бы я провести остаток жизни в рабстве или же предпочла бы покончить с ней?

Алек заслуживает такого же милосердия, какого я хотела бы для себя.

Собравшись с силами, я медленно сомкнула пальцы на рукоятке ножа, забрала его у Алека и посмотрела ему в глаза. Слова сжигали меня изнутри, но я произнесла:

— Да. Я это сделаю.

Алек выдохнул. Облегчение перевесило даже страх смерти.

— Спасибо.

— Ты оставил записку отцу? Объяснил ему? — Я проглотила рыдание. — Если мне придется убить тебя, я это сделаю, но не хочу, чтобы меня повесили.

— Как всегда, практична. — На красивом лице Алека мелькнула тень улыбки. — Я оставил записку. Даже две записки; одну — ему, чтобы он увидел ее сразу же, как только придет после вечернего бокала бренди с полковником Грейси. В ней объясняется все и говорится, что он должен сделать. Вторая — фальшивая записка самоубийцы. В ней сказано, что я так и не сумел пережить смерть Габриэль и решил прыгнуть в океан. Утопиться.

Это означает, что мы с мистером Марлоу должны будем бросить его тело за борт, чтобы завершить обман. Понятно же, что тело его никогда не найдут. Самое аккуратное решение из всех возможных. Но меня это убивало — думать об Алеке, таком живом и энергичном, как о трупе, мертвом теле, которое нужно выбросить в огромный бездонный океан. Слезы защипали глаза, но я крепче сжала нож.

Алек своей рукой направил мою так, чтобы острие ножа уткнулось прямо под грудину, в нескольких дюймах от сердца.

— Прости, Тесс. Я очень не хочу просить об этом тебя.

— Не нужно терзаться, когда просишь сделать то, что должно быть сделано.

Я достаточно сильная, чтобы выдержать это. Не знаю, считала ли я так до того, как Алек мне это сказал, но сразу поняла, что это правда.

Солнце низко опустилось за горизонт — полоса золотисто-оранжевого света, прорезанная темной линией океана. Нас хлестал холодный ветер, и в какой-то миг я поняла, что не могу больше смотреть в темные глаза Алека. Я уставилась на воду и увидела куски льда, намного крупнее, чем те, что мы уже встречали за время плавания.

— Стало так холодно! — прошептала я. — Мы идем на север? Сменили курс?

— Это океан изменился. — Голос Алека дрожал. Несмотря на все свое мужество, он не мог скрыть страха смерти. — Я помню, когда мы плыли в Европу, весь океан покрылся льдом. Пароходу пришлось останавливаться с полудюжины раз. Казалось, это тянулось целую вечность, а я так боялся того, чем стал, с таким нетерпением хотел попасть туда, куда мы плыли… — Он замолчал, и я поняла, о чем он думает: в этот миг, когда ему, возможно, осталось всего несколько минут жизни, он отдал бы все, лишь бы вернуться в те дни.

Небо над головой темнело оттенками; все еще ярко-голубое рядом с заходящим солнцем, оно сделалось сиреневым вокруг и над ним, и теперь этот цвет разливался дальше на восток, переходил в темно-синий и скоро должен был почернеть.

Я смотрела на острие ножа. В этом тусклом свете оно сверкало, а сам нож казался мне таким тяжелым! Расстегнутая рубашка Алека давала мне возможность прижать лезвие к его обнаженной коже. Хватит ли мне силы воли, смогу ли я нажать достаточно сильно, чтобы пробить кожу, кость и сердце?

— Что ты чувствуешь? — От отчаяния голос мой звучал задушенно. — Ты можешь почувствовать приближение этого? Или не приближение?

— Не знаю. Сердце колотится быстро, и я потею… так всегда бывает перед превращением…

О боже!

— …но я нервничаю. Причина может быть в этом. — Алек изо всех сил пытался держать себя в руках. — Не могу понять разницу.

Он так боится! Сердце мое рванулось к нему, и в этот миг я ощутила его боль куда острее, чем свою собственную.

— Все хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не дам тебе превратиться. Ты не ранишь меня. Ты никого больше не ранишь. Я держу тебя. — Словно я удерживала его над пропастью, а не собиралась столкнуть туда.

Наши взгляды снова встретились. Розовый закатный свет раскрасил наши лица. Я еще крепче сжала кинжал, чувствуя, как все быстрее колотится сердце.