Регистраторша ЗАГСА. Из дневника киевлянки - Александра Шарандаченко

А на Забарских, поближе к лесу и полю, он разошелся в неудержимом своеволии, гоняет воду в уличных лужах, швыряет в лицо мокрые листья и мутные брызги. Я дважды падала (хорошо еще, что не в лужу!); ноги мокрые-мокрые, лицо и волосы исхлестаны дождем и ветром, одна пола пальто грязная, замызганная. Зато настроение совсем иное, чем погода; на душе спокойно и радостно оттого, что могу помогать людям.

Воюю с ветром и смеюсь над его бессилием перед человеком. Он хочет, чтобы ты задохнулась, но повернись к нему спиной — и он покорно положит тебе крылья на плечи; он кинется с путами к ногам твоим, чтобы свалить тебя, а ты пошире расставь ноги и увереннее упрись ими в родную землю — он тогда мягко проскользнет и сам упадет к твоим ногам; он хочет запустить тебе в лицо грязищей, а ты посмейся над его бессилием — и он вымоет тебе лицо шелковистыми прозрачнейшими капельками…

Не бойся его — он будет покорен. Улыбнись ему — и он даст тебе радость.

Мама не пускала меня сегодня на участок: «Погода такая противная, а ведь там гуляй-поле, а не улицы. Промокнешь, простынешь…» Чтобы успокоить ее, надела зимнее пальто и платок. «Обходи лужи, потому что сапоги пропускают воду. Поздно не задерживайся», — напутствовала меня мама. Эх, была бы только та беда, что сапоги протекают!

Те, что получили броню, отмечены мною утром в управе (матери принесли паспорта), но к нескольким еще надо зайти.

…Стучала-стучала в одни высокие тяжелые ворота и не достучалась. А это был последний двор, намеченный сегодня. Калитка на крепком запоре. Вновь подалась к воротам. Присмотрелась — прикрыты не очень-то крепко, перекладина не заложена. Попробовала просунуться — пролезаю. Раздвинула пошире щель — и вот я стою в незнакомом дворе. Посреди огорода — дом с высоким крыльцом. Ветер гудит. Но что это? В сарае кто-то приглушенно рыдает, жует корова, и кажется, что плачут двое. Я растерялась. Куда же идти? В сарай или в дом? Направилась к сараю.

— Есть тут кто живой? — спрашиваю.

Корова протягивает морду и откликается протяжным «му-у». А затем с пола поднимается высокая женщина, которая лежала возле коровы, содрогаясь от рыданий. Тут же дойница с молоком.

— У вас умер кто?

— Ой, голубушка, оплакиваю живую, словно мертвую… Вы броню пришли проверить, а брони у нее и не было, сидит уже на чемодане… Ой, Валечка ты ж моя, уж лучше бы я тебя не родила в лихую годии-и-ну-у для такого лихолетья-а-а! — опять заголосила женщина. — Одну возвратили изувеченную, больную, а теперь последнюю забирают…

Тут в сарай вошел хозяин:

— Зайдемте, пожалуйста, в дом. Маруся, ты опять начала голосить? — А у самого тоже глаза заплаканные.

— Добрый вечер дому сему!

— Ох, до чего же это тяжелый и проклятый вечер, — горько отвечает мужчина.

— Вот она, наша приговоренная, — показывает мать на девушку и едва удерживается от плача. — А тут еще беда. Нога у нее чирьями покрыта. Валюшечка ты моя, Валюшечка! — вновь разрывают сердце стенания матери.

— Перестань же плакать. Пришел человек, — может, посоветует что-нибудь разумное, а ты разошлась! — говорит сердито хозяин, обращаясь к жене.

В ответ на мое приветствие Валя кивнула головой, но не подняла глаза. Кому же приятно напоминание о том, о чем меньше всего хочется думать? Из комнаты справа, выходившей на кухню, показалась Валина старшая сестра. Она печально, с немым вопросом посмотрела на меня тем взглядом, который лишен надежды, отравляет душу и сжимает сердце выражением немого отчаяния: «Вот, видите…»

— Послушайте, чего это мы все сбились на кухне? — молвил хозяин. — Проходите, пожалуйста, в комнаты, — обратился он ко мне.

Иду в комнату справа. За мной последовали все, кроме Вали, которая так и осталась сидеть на чемодане, молчаливая, придавленная.

«Эта больше чем кто бы то ни было знает правду о стране рабства… Сестра, конечно, рассказала. Комиссия не признает Валю негодной: два чирья на ноге — не причина, ходит ведь… Но что-то надо придумать», — лихорадочно мечутся мысли. А что скажет отец, — может, вместе что-нибудь придумаем. Метрика? Но ей восемнадцать лет. Разве что по способу Веры? Но печать о браке? Обнаружится! А все же почему они сами до сих пор этого не сделали? Нет, видимо, связи ни с кем, кто мог бы укрыть, спрятать… Молчим. В комнате до жути тихо. Отец ждет, что я скажу, а мать… Она уже не плачет, но взгляд ее, глубокий, умоляющий, взывает о помощи. Не откликнуться на этот призыв просто невозможно.

Вернее всего взять карточку из картотеки. Вычеркнуть Валю и не внести в список после проверки всех, кто имеет броню. А потом пускай обнаружат. Соседям скажут, что из-за больной ноги забраковали. Ночевать будет, если начнутся облавы, у меня, пока все не успокоится. А тогда устроится куда-нибудь. Зиму продержится кое-как…

— Никуда вашей Вале не надо ехать, — нарушаю гнетущую тишину.

И тогда заговорили все. Теснее сбились, уселись поближе.

— Валя, иди сюда! — позвала мать. — Вот так она уже третий день сидит на чемодане…

— С броней хозяйство подвело: обещали дать, а затянули до сих пор, теперь освободили от работы говорят: «Езжайте».

— Вот-вот, надежда на освобождение и подвела, а то бы давно что-нибудь придумали с нами. Я же вас знаю, вы дочь Даши, а она наша родственница, хоть и дальняя…

— Все мы сейчас самые близкие родственники. — замечаю я. — Все в плену, и все должны друг другу помогать увернуться от мобилизаций.

— Я уже побывала в этой проклятой Германии, узнала правду, могилой она для меня стала, — говорит, кашляя, Ивга[11].

— Приехала с туберкулезом, теперь спасаем, но удастся ли выходить? Молоком только и поддерживаем. Ей бы нужно как можно больше молока, но сколько его остается после тех проклятых поставок немцам?

Подошла Валя, посмотрела на меня внимательно, а тогда спросила:

— Ваш муж преподавал в вечерней школе? Вы к нему приходили? Я до войны кончила девять классов этой школы.

Подтверждаю, что муж работал в вечерней школе и я действительно приходила к нему.

— Наша Валя спаслась от двух мобилизаций. Повестки ей присылали, и не одну. Решили мы, что ей опять следует объявиться и попросить вас… — План отца почти во всем совпал с моими намерениями.

— А там видно будет, что дальше делать, — озарил всех теплый блеск повеселевших материнских глаз.

— Много мучилась, осталось уже меньше. Вон в лесу, где работаю сейчас, лесорубы часто находят наши прокламации. — И отец заговорил о том, что его больше всего волновало: — Сколько еще «освободитель» будет пить нашу кровь, высасывать из нас соки? Ох, скорей бы скинуть это ярмо.