София и тайны гарема - Энн Чемберлен

Когда же Эсмилькан предложила семье капитана присоединиться к ней и к ее служанкам, пригласив их под тент, я не стал спорить, решив, что так будет лучше. Все меньше давки и толчеи на палубе, а ее, видит Бог, и так было достаточно. И, кроме того, у меня сейчас не было ни одной свободной минуты: нужно было одновременно приглядывать не только за тем, что происходит на корабле, но и не спускать глаз с моря. У меня впереди еще будет достаточно времени — много долгих лет, — когда Эсмилькан сможет принадлежать лишь мне одному. Если будет на то воля Аллаха, по привычке добавил я про себя, от души надеясь, что так и произойдет, пока мы оба живы. А может, и после.

Поэтому, оставив свою госпожу, я отправился помогать остальным и был готов сделать все, что в моих силах, чтобы наш рискованный план увенчался успехом.

То, что по моим расчетам должно было случиться, невзирая ни на какие молитвы, все-таки случилось. Матрос, несший вахту на одном из кораблей, чтобы барабанным боем возвестить о наступлении Рамадана, заметил нас. Сейчас мы были уже достаточно близко от эскадры, чтобы увидеть, как янычары и матросы, оторвавшись от завтрака, рассыпались по палубе. Одни, словно муравьи, облепили ванты, другие горохом посыпались в шлюпки, покачивающиеся на воде возле могучих галеонов. Другие корабли, поменьше, стали разворачиваться в нашу сторону, закрывая нам выход в открытое море. Жерла пушек и дула ружей угрожающе смотрели в нашу сторону. Ледяные пальцы страха стиснули мне горло.

— К берегу, ребята! — услышал я крик Джустиниани. — К отмели! Пройдем по мелководью, сколько хватит глубины под килем.

Вслед за этим я услышал протестующий скрип древесины, и корпус судна принялся бороздить песчаное дно. К моему величайшему удивлению, киль выдержал — до сих пор не верится, поскольку это было настоящим чудом. «Эпифания» проскочила!

— Ближе!

Еще ближе?! Ради всего святого, да ведь мы и так только что едва не сели на мель! С невольной радостью я заметил, что матросы не бросились со всех ног выполнять приказ капитана. Уж им-то хорошо было известно — даже если сам Джустиниани об этом забыл, — насколько сильно перегружено наше несчастное судно.

Аллах всемилостивый, мысленно простонал я, неужели турки ослепли, что не видят флаг, который по моей просьбе сшила Эсмилькан? Мы все еще были в пределах досягаемости их пушек. Один хороший залп, и…

— Ближе, я сказал! Убрать паруса…

Я задрал голову вверх, чтобы увидеть верхушку мачты… Флага на ней не было!

От ярости забыв обо всем на свете, я рявкнул так, что заглушил даже рев капитана.

— Джустиниани, вы идиот! Где наш флаг? Вы что, совсем умом тронулись? Надеетесь проскочить мимо эскадры без флага, который сшила моя госпожа?!

— Я не стану управлять кораблем, который идет под флагом неверных!

— Тогда, клянусь Господом Богом, вы больше не капитан! Убирайтесь отсюда, да поживее. С этой минуты капитан здесь я! — Вырвав из рук нерешительно переминавшегося с ноги на ногу грека алый стяг, я самолично поднял его на мачту «Эпифании».

Возможно, мне это только почудилось или голод обострил мои чувства, но я готов был поклясться: когда над нашими головами гордо взмыл турецкий стяг, наскоро сшитый из женских шальвар, руки мусульман, готовые поднести к пушке запал, разом опустились. Как бы там ни было, вместо пушечного залпа, которого я ожидал, со стороны эскадры в нашу сторону двинулся небольшой ялик. Остальные корабли, те, что побольше, спустили паруса и неторопливо направились к нам, с какой-то беззвучной и зловещей неотвратимостью, — так ползет туман, едва дождавшись, когда солнце скроется за горизонтом. Сказать по правде, мне это не слишком понравилось. Ветер был на их стороне, а наша осевшая по самый планшир бедная старушка «Эпифания» едва могла двигаться. Мы сейчас были настолько близко к берегу, что наши паруса безвольно обвисли и лишь уныло хлопали и пыхтели, словно толстяк, вознамерившийся бегом взобраться на гору.

— Уходим от берега. Круче к ветру, — крикнул я, обращаясь к рулевому.

— Идем правым галсом.

Судя по лицу парня, он был только рад выполнить этот приказ, поскольку как раз в эту минуту киль «Эпифании» снова чиркнул по песку. Схватившись за штурвал, рулевой налег на него всей тяжестью своего тела, и наше судно стало грузно разворачиваться. Из груди у меня вырвался облегченный вздох. Итак, мы хотя бы не сядем на мель, хотя благодаря такому маневру мы теперь направлялись прямо к эскадре Пиали-паши.

— Они приближаются, вы, идиоты! — заорал Джустиниани. — К портам, живо! И уберите женщин и детей в трюм, чтобы не путались под ногами!

Но куда им было деться, беднягам? Где скрыться? Только в объятиях друг друга!

— Эй, ребята, заряжай! — гаркнул Джустиниани.

— Нет! — крикнул я и резким движением выбил из рук матроса первое же ружье, которое попалось мне на глаза. — Нет, ни в коем случае! Вы что, с ума сошли? Тут же женщины, старики, дети! Джустиниани, мы будем вести переговоры.

— Никаких переговоров! Пока я жив, я не стану ни о чем договариваться с этим Богом проклятым язычником! Даже если на кон поставлена жизнь наших женщин и детей! — В лучах выглянувшего из-за горизонта солнца лицо его лоснилось от пота. Не слушая меня, он припал щекой к затвору собственной пушки — превосходного легкого фальконета[17], лучшего из всех, что были на борту «Эпифании». — Мы все умрем мученической смертью, пусть! Но сначала… Ага, я взял на прицел этот проклятый ялик!

Да уж, в этом можно не сомневаться, мрачно подумал я. Один выстрел из пушки — и мученическая смерть всем нам обеспечена. Нужно было помешать ему, пока еще не поздно.

— Мы начнем переговоры, — отрезал я, постаравшись вложить в эти слова как можно больше твердости. Краем глаза я с радостью и облегчением заметил, что порох остался лежать, где лежал, пусть и достаточно близко от проклятого фальконета. Что ж, пусть так. По крайней мере сейчас это было самое большее, на что я мог рассчитывать.

— Эгей! — услышал я чей-то крик, долетевший до моих ушей через фальшборт «Эпифании». Пока мы с Джустиниани пререкались между собой, а матросы, растерявшись, ждали, что будет дальше, никто не заметил, как ялик подошел совсем близко. Однако турки, похоже, до сих пор что-то подозревали, потому что окликнули нас на ломаном итальянском.

— Друг или враг? Летите-то вы под флагом султана, но вот куда? Мы вам не верим!

Джустиниани будто прирос к месту. Покрытое крупными каплями пота его лицо, несмотря на покрывавший его коричневый загар и задубевшую от соленых морских ветров кожу, вдруг сделалось мертвенно-бледным, как у покойника. Сообразив, что помощи от него ждать не приходится, я понял: мне придется взять переговоры на себя. Медленно, чувствуя, как мои подошвы будто прилипают к палубе, я подошел к борту и свесился вниз.