Блуда и МУДО - Алексей Иванов

Улыбка Милены стала снисходительной и покровительственной. Милена ничего не ответила.

– Милена, неужели путь доноса – это нормальный путь?

– Снять начальника, не годящегося для своей работы, – это вполне нормально, – возразила Милена. – А то, что мы написали, – не донос, а обычная производственная жалоба.

– Вот вы хотите быть успешной женщиной… – начал было Моржов, но осёкся.

Милена подняла руку, показав соблазнительнейшую подмышку, и сдвинула чёрные очки на темя. Моржов мгновенно вычитал в этом движении движение истомы после страсти.

– Я – уже – успешная – женщина, – значительно произнесла Милена, продолжая улыбаться.

Моржов снял панаму, молча поклонился, отвернулся и пошёл своим путём.

Вдоль фундамента жилого корпуса вчера друиды взрыли грядку. Теперь Сонечка и Наташа Ландышева сажали сюда цветы, выкопанные с корнями на лугу.

– Предлагаю высадить цветы так, чтобы получилась красивая надпись «Борис Данилович», – сказал Моржов.

– Борис Данилович, идите рыбу удить, – не отрываясь от дела, посоветовала Наташа Ландышева. Она была в огромных Розкиных резиновых перчатках и потому выглядела очень занятой.

Сонечка, как и Милена, была в купальнике. Нагнувшись, она маленькой тяпкой (аренда пятьдесят рублей – в силу уникальности инструмента) окучивала кустики цветов. Сонечка не оглянулась на Моржова, но покраснела так, что даже попа стала пунцовой.

«Надо с девкой что-то делать», – по-отечески размышлял Моржов, путаясь ногами в высоком кипрее, где тропинка сжималась, как промежуток меж пышных Сонечкиных грудей. С лугов, как от летней женщины, пахло мёдом.

Сквозь заросли Моржов вновь спустился на берег, но вдали от упырей. Здесь по камням пляжа ползали Костёрыч и Серёжа Васенин, поглощённые своим делом.

– Константин Егорович, может быть, нам всё-таки повезёт найти трилобита? – спрашивал Серёжа, переворачивая и разглядывая очередной булыжник.

– Нет, Серёжа, не та геология долины, – отвечал стоящий на четвереньках Костёрыч. Он побагровел от неудобной позы и то и дело подхватывал очки, съезжавшие на кончик носа. – Тут мшанки, гребешки… В лучшем случае найдём белемнит или аммонит…

– Это громовая стрела и бараний рог?

– Да… Вот смотри – почти целый гребешок…

В стороне кучкой лежали камни, на которых исследователи обнаружили отпечатки палеозойской жизни, когда Моржова ещё не было. На солнце камни высохли до мучной белизны. Моржов не стал отвлекать науку и двинулся обратно к Щёкину и упырям.

Лагерь работал как часы! – удовлетворённо думал Моржов.

Рыбаки так часто махали удилищами, что казалось, будто они погоняют Талку, как стадо. На крутизне бережка стояли и смотрели на рыбалку Сонечка и Наташа. Моржов вскарабкался к ним.

– Не хочешь порыбачить? – спросил Моржов Наташу.

Наташа хмыкнула.

– Я могу и просто так отойти, – независимо сказала она, повернулась и пошла к Милене.

– Зачем же вы… – смущённо пролепетала Соня, точнее – её мерцоид.

Моржов сконфузился.

– Да я и не думал Наташу отгонять!… – честно оправдывался он, пожимая плечами. – Разве нам с тобой ночей не хватает?…

Сонечка совсем залилась краской – даже мерцоид не выдерживал такой интенсивной стеснительности.

Желая поддержать Соню в борьбе с самой собой, Моржов приобнял её за талию.

– А ты, Сонечка, дитя моё, зачем подписала донос? – ласково спросил он.

– Так что… Как все…

– Я же говорил тебе, заинька: от этого всем только хуже будет.

– Ну… как-нибудь…

Разговаривать о кляузе с Сонечкой было бесполезно. Сонечка делала всё, что скажут (Моржов знал на практике). Она была как собачка, согласная с любым именем, которое ей дадут хозяева.

– Я… я стесняюсь… Боря… – прошептала Сонечка, пытаясь освободиться от моржовского полуобъятия.

– Ладно, иди к Наташе, – отпустил Соню Моржов, убирая руку с её талии, и слегка шлёпнул, отсылая в нужном направлении.

Сонечка, естественно, пошла к Наташе.

Моржов спустился к Щёкину и упырям. Ожесточённая рыбалка, похожая на фехтование, была в самом разгаре.

– Много наловили? – сзади спросил Моржов у Щёкина.

– Двух тайменей, – не оборачиваясь, буркнул Щёкин, – один с хрен, другой помене…

Моржов глянул в ловчую яму упырей. Там и вправду плавали две небольшие рыбки.

Щёкин выкрутил катушку и положил спиннинг на камешки.

– Надо покурить, – хрипло сказал он, доставая откуда-то сигарету. – Нечеловеческое напряжение…

– Хорошие рыбы, – похвалил Моржов, подавая Щёкину зажигалку и высекая огонь.

– Естественно, – согласился Щёкин, жадно затягиваясь. – И ловим по-честному. Маленьких отпускаем, больших складываем в баночку из-под витаминок.

– Дрисаныч! Дрисаныч! – спохватился стоявший рядом Чечкин и бросил свою удочку. – А можно я вашим спиннингом половлю?

– Лови, – оглянувшись, разрешил Чечкину Щёкин и опять повернулся к Моржову. – Чтобы не путать, этим двум рыбам я дал имена. Вот эта – Сергей, эта – Карл.

– Паца! Дрисаныч рыбам имена дал! – заорал Чечкин.

Упыри почему-то переполошились. Все, кроме Гершензона, покидали удочки и побежали к ловчей яме.

– Паца, во!… – суетился у ямы возбуждённый Чечкин. – Этот – Сергей… Дрисаныч, а который Карл?…

– А какая у рыб порода? – недоверчиво спросил Ничков.

– Мичман яйценосный, – важно ответил Щёкин.

– Дрисаныч, а можно вечером на костре мы с Гонцовым пожарим Карла, а Чечен с Гербалайфом – Сергея? – Ничков испытующе посмотрел на Щёкина.

– Да пожалуйста, – разрешил Щёкин.

– Паца!… – вдруг донёсся с реки истошный вопль Гершензона. – Клюнуло!…

Упырей пронзил электрический разряд, а потом они напрямик ломанулись к Гершензону. Гершензон, виляя задом, будто вытягивал кита, в напряжённой позе входил в воду всё глубже и глубже. Упыри ворвались в речку вокруг Гершензона, словно кони на всём скаку.

– Подсекай! – орали они. – Плавно тащи! Води!… – И тут же все хором взвыли.

Они развернулись и едва ли не со слезами на глазах побрели обратно к Щёкину.

– Дрисаныч! Дрисаныч!… – надломленным голосом кричал Гершензон и показывал кончик лески. – Рыба блесну оборвала!… Как корова языком отрезала!…

– Да чёрт с ней, не расстраивайся, – ответил Щёкин.

– А!… – Возле ямы вдруг обомлел Ничков. – Э!… Где Карл?…

Плотина, отгораживающая рыбную яму от реки, была проломлена. Видимо, в этот пролом и сбежал Карл. В яме вертелся только Сергей.

Упыри столпились вокруг ямы. Ничков внезапно, будто его пронзили кинжалом, упал на камни, хватаясь руками за порушенную плотину. В самом эпицентре разлома на песке отпечаталась чья-то подошва.

– Кто наступил и сломал? – в бешенстве закричал Ничков. – Чечен, это ты наступил!…

– А почему я? – взвился Чечкин.

– Ты всегда носишься, под ноги не смотришь! А Карла не ты, а я жарить собирался!…

– Да я вообще на этой стороне стоял! – оправдывался Чечкин.

– Ты это сломал!…

– Не я! Это ты сам!

Ничков вскочил, собираясь кинуться на Чечкина с кулаками.

– Эй! – ринулся к ним Щёкин. – Вы чего, дурни, драться здесь?… Лучше примерьте, чей башмак подходит под отпечаток.

– Точно! – опомнился Ничков. – Паца, все живо разулись!

– И ты разувайся тоже! – возмущённо орал Ничкову Чечкин.

С четырьмя кроссовками в руках Ничков по воде подобрался к пролому в плотине и принялся по очереди прикладывать обутки к следу. Упыри, гомоня, топтались вокруг, босые на одну ногу.

– Вот он! – ликующе выкрикнул Ничков, выхватил башмак из грязной ямы, поднял над головой и с ненавистью потряс. – Кто Карла отпустил, тот пускай и лезет в реку за своей кроссовкой!

С горящими глазами Ничков за шнурок раскрутил кроссовку над головой и запустил на середину Талки. Упыри молча проследили полёт и падение башмака.

– Чей сандаль был? – с интересом спросил Ничков.

– Мой, – тихо сказал Гершензон и кинулся на Ничкова.

…Вечером упыри вчетвером зажарили и съели Сергея.

В Троельге Моржов как-то подзабыл, что бывают не только даты, но и дни недели. Он прикатил в Ковязин и только здесь вспомнил, что сегодня – воскресенье. А в воскресенье хрен чего начичишь.

Тогда Моржов решил поехать на Пленум к Леночке. Шансы добыть сертификаты у Леночки равнялись примерно нулю – значит, можно заявиться и в воскресенье. Всё равно вариант с Леночкой нужно отработать, чтобы потом не грызли сомнения.

Моржов покатил через весь Ковязин на Пленум и, глядя по сторонам, думал, что боярин Ковязя закодировал свой город не хуже купца Забиякина. Город Ковязин был сплошным наслоением плацдармов. Уже сам острожек Ковязи был плацдармом в краю печенегов (туарегов, онкилонов). Потом «исторический город» – ныне районы Пролёт и Багдад – стал плацдармом цивилизации среди местных Ковыряловок. Готовясь к пролетарскому штурму Пролёта, на другом берегу Талки после революции появился плацдарм барачного Прокола. Но классовая война закончилась раньше, чем Прокол подготовился к битве. Отделённый от Прокола и Пролёта Пряжским прудом, на Чуланской горе образовался плацдарм нового, конструктивистски осмысленного социализма – Соцпосёлок. Но и его пассионарность растворилась в пространстве. Собравшись с силами, история вновь решила преобразить город Ковязин, и в семидесятых годах появился ещё один плацдарм – район Пленум. Плацдармом история, как обычно, и ограничилась. Разномастный город Ковязин опять не дождался завоевателя. Последним по времени возникновения был плацдарм новой аристократии – элитный посёлок на горе Пикет. Но, судя по стене, что его огораживала, Пикет уже не имел амбиций на захват города.