Красная площадь - Эдуард Тополь

– Может, рюмку коньяка для храбрости? – предложил мне Чанов перед дверью брежневского кабинета.

– Нет. Нарзан я бы выпил…

– Нарзан там, у Леонида Ильича в кабинете. Пошли.

Генерал Жаров еще раз похлопал меня по карманам брюк и пиджака, приговаривая: «Не обижайся, порядок такой. Это у нас партийный ритуал! Тебя не обыщешь, другого не обыщешь, а там, глядишь… Прошу!» – и сам открыл перед нами дверь в кабинет.

Просторный, тепло натопленный кабинет тонул в рубиновом полумраке. За окнами, совсем близко, в каких-нибудь 50 метрах ярко горела на Спасской башне рубиновая звезда, и это ее свет красил брежневский кабинет рубиново-красными отблесками, в которых тонули и обстановка, и маленькая дежурная настольная лампочка тоже под красным, в тон рубиновой звезде, абажуром. В этом единственном пятне света сидел за письменным столом круглолицый седой крепыш с розовым от света лампы лицом и мокрыми губами – Константин Черненко. Он что-то писал – молча, старательно, быстро. А у окна, в кресле-качалке спал Леонид Ильич Брежнев – завернутый в клетчатый плед, с безвольно обмякшим во сне мясистым лицом. Он дышал открытым ртом, старческий подбородок висел над краем шерстяного пледа. На коленях у него дремал рыжий котенок, держа лапами его маленькую пухлую руку.

Неслышно ступая по толстому ворсистому ковру, Чанов кивнул на ходу Черненко, подошел к Брежневу, постоял над ним, слушая дыхание, потом взял от стены стул и поставил этот стул напротив Брежнева, в двух шагах от него. И кивнул мне на этот стул. Я сел. Все так же хозяйски, молча, Чанов открыл в этом красном полумраке какой-то стенной шкаф, который оказался холодильником, вытащил бутылку нарзана и налил мне минеральную воду в фужер. Звук булькающей и шипящей минеральной воды разбудил Брежнева.

– А? – встрепенулся он знаменитыми на весь мир густыми черными бровями. Потом взглянул на меня с интересом и пожевал со сна губами. – Ты кто?

– Это следователь Шамраев Игорь Иосифович, – сказал ему Чанов.

– Здравствуйте, – брякнул я, не зная, с чего начать, и мой голос прозвучал излишне громко в тишине этого кабинета. Испуганный котенок хотел спрыгнуть с колен Брежнева, но он удержал его и произнес врастяжку:

– Это… сейчас… от тебя… зависит – здравст… здравств… здравствовать мне… или в постель ложиться…

Его нижняя челюсть двигалась с видимым усилием, словно что-то мешало ей сомкнуться с верхней, и оттого длинные слова проходили через этот рот с трудом, почти без согласных, но глаза Брежнева смотрели на меня цепко, в упор:

– Ну? Что с Мигуном?… Его убили?

Я произнес:

– Леонид Ильич, я должен говорить с вами наедине.

Сидевший в глубине кабинета за письменным столом Черненко удивленно вскинул лицо, а Брежнев сказал мне:

– Не бойся… Здесь… все свои…

– Я могу выйти, – сказал Чанов.

– Леонид Ильич, есть факты, которые я могу сказать только вам и без свидетелей. Это мой долг следователя, – сказал я и повернулся к Черненко. – Извините, Константин Устинович.

– Ну, раз долг… – Брежнев сделал короткий жест мягкой рукой, чтобы Чанов и Черненко вышли, и спросил у меня с усмешкой: – И кота убрать?

Я отпил минеральную воду, Чанов и Черненко вышли.

– Так… – сказал Брежнев, не двигаясь в кресле. – Ты выяснил… кто… его… убил?

– Да.

– Анд… Анд… Андропов? – его нижняя челюсть все же преодолела это трудное сочетание согласных.

– Я могу оперировать только фактами, Леонид Ильич, – я открыл свою папку, вытащил фоторобот – портрет раненого. – Этого человека Мигун ранил в момент самообороны. А этот, – показал я второй фоторобот – портрет полковника Олейника, – сопровождал раненого от дома Мигуна в больницу.

И неожиданно при виде этих конкретных документов-фотографий Брежнев совсем не по-инвалидски, не по-старчески, а как-то живо, энергично подался ко мне от спинки своего кресла и спросил без пауз, без трудностей с челюстью:

– Чьи это люди?

– Раненого я еще не знаю, а второй – полковник Олейник из Отдела разведки МВД.

– Арестован? – выстрелил он вопросом, и даже «р» прозвучало ясно, коротко.

– Нет еще, Леонид Ильич. Рано.

– Что значит рано? Я тебе дал срок до третьего числа…

– Леонид Ильич, дело не столько в том, кто конкретно убил, сколько в том, почему убили…

– Нет! – перебил он жестко. – Именно – кто убил и чей выполняли приказ? Щелокова? Суслова? Андропова? Гришина? Кириленко? Чей? Молодец! Молодец, Леонид Ильич! Не зря я этот месяц в кровати провалялся! Давай бери весь Отдел разведки и пусть раскалываются – чей приказ выполняли? – он энергично закачался в кресле-качалке, а я с изумлением глядел на него – только что, минуту назад это был престарелый, с безвольно обвисшим лицом, с еле двигающейся челюстью полупокойник, и вдруг…

– Что ты смотришь на меня, как баран на новые ворота? – усмехнулся он. – Это бегинская хитрость. Как ему в Кнессете ихнем вотум недоверия хотят вынести, так у него сердечный приступ. А Чанов, умница, углубил идею: чуть что – Суслов, или Кабаков, или еще какая-нибудь сволочь на мое место метит – так я еле живой, умираю. Ну, они и ждут – когда я помру, зачем же насильно скидывать, если я сам не сегодня-завтра Богу душу отдам. Но пока то-се, мы тут производим перестановочку сил и… И как только мне доложили, что Мигун покончил жизнь самоубийством, я сразу понял – крышка им! Крышка! Вот тут они у меня, в кулаке, – его рука сжала котенка за загривок так, что котенок даже пискнул и засучил в воздухе лапами, но Брежнев посмотрел на него и усмехнулся: – Когти подрезаны, а? Не можешь царапнуть? Так мы и им сейчас когти укоротим. Влипли они с этим самоубийством. И я их красиво надул – сделал вид, что поверил, даже покойника обидел – не пришел на похороны, но зато – тебе это помогло, точно? А то бы они куда чище замели следы убийства… Давай, Шамраев, действуй дальше, мне к 3-му нужно все знать, все! И – документально. Можешь идти.

– Извините, Леонид Ильич, – сказал я. – Я должен задать вам несколько вопросов.

Он удивленно взглянул на меня:

– Допросить, что ли?

Я промолчал.

Он откинулся к спинке кресла, лицо снова поплыло вниз и губы приоткрылись.

– Ну… спрашивай, если нужно… – произнес он с явным усилием.

Тем не менее я сказал:

– В июле 1978 года Мигун передал вам пленки с записями, которые были сделаны неким Гиви Мингадзе на квартире вашего брата Якова Ильича. Эти пленки у вас?

Он молчал. Рубиновый свет от звезды на Спасской башне заливал его и, наверно, меня, и я не мог понять – от этого ли света или от прилива крови его лицо стало красным. Но дыхание его сделалось громче, трудней. Потому он сбросил с колен котенка и спросил, закрыв глаза:

– Так… Что еще ты… хочешь спросить?

– Может быть, позвать Чанова?

Он отрицательно качнул головой:

– Нет… Спрашивай…

У меня уже вертелся на языке вопрос о связи этих пленок со смертью Кабакова, но я пожалел старика. Я сказал:

– Примерно месяц назад на имя Мигуна пришло из Израиля письмо от невесты этого Мингадзе. Она сообщала, что где-то в Москве спрятан не то дубликат этих пленок, не то оригинал – не знаю. Она просила Мигуна отдать ей жениха, и в обмен предлагала указать, где эти пленки спрятаны. Но письмо попало не к Мигуну, а к Пирожкову. Теперь КГБ охотится за этой невестой Мингадзе в Израиле, а Отдел разведки ищет эти пленки здесь. Я думаю, что Суслов мог требовать эти пленки у Мигуна во время их последнего разговора.

– Вы… нашли эти пленки? – произнес он, не открывая глаз, и почему-то перейдя со мной на «вы».

– Нет. Об их существовании я узнал только несколько часов назад.

Он открыл глаза и произнес жестко, быстро, на одном дыхании:

– Их надо найти! Они не должны попасть к Андропову! Нет!…

– Леонид Ильич, эти пленки уже три недели ищет весь аппарат Отдела разведки. Я им не конкурент, я не берусь за это.

– Эти пленки надо найти! – снова подался он ко мне всем телом. – Ты понял?!

В дверь обеспокоенно заглянул генерал Жаров, но Брежнев махнул ему рукой – мол, закрой дверь.

– Леонид Ильич, есть только один путь найти эти пленки раньше, чем их найдут КГБ и Отдел разведки. Он простой – отдать ей ее жениха.

Брежнев смотрел на меня, не мигая.

– Слушай, – произнес он наконец с хрипотцой. – Налей мне «боржом».

Я встал, открыл шкаф-холодильник, который был окружен книжными стеллажами с томами сочинений Л.И. Брежнева – «Малая Земля», «Возрождение», «По заводскому гудку», «Речи Л.И. Брежнева», изданные на всех языках советских национальных республик. Я налил старику «боржом», он отпил несколько глотков и отдал мне фужер. В красном полумраке кабинета котенок возился у стула – царапал деревянную ножку, но лапы соскальзывали с поверхности дерева. Брежнев перевел взгляд с котенка на меня, спросил: – Отдать? А иначе – никак?