Дневник, 1917-1921 - Владимир Галактионович Короленко

«точными нормами закона» (хороша «точность»!) обосновать красный террор. С этой точки зрения следует считать вперед расстрелы Науменков вполне «закономерными деяниями». О, бессмертный Щедрин! Статья подписана (наверное, псевдонимом) Брольницкий. Но… ее мог бы подписать и Щедрин. Она заканчивается прямым призывом к доносам: «Каждый из нас знает одного, двух-трех индивидуумов, а то и больше, общественно опасных в смысле контрреволюции, спекуляции… которых с помощью этого нового оружия и нужно выловить!»…

9 (22) июля

Был у старика Егорова. Добродушный старик, глуховатый, наивный. Собирается уезжать. Говорит, что соскучился о семье, но… в городе объясняют отъезд большевиков вообще — новой внезапно надвинувшейся тревогой. Опять заговорили об эвакуации… Когда я уходил от старика, — его сын, главнокомандующий войск Левобережной Украины, — проскакал к себе карьером, а вслед затем, глухо шумя, приехал автомобиль…

Встретил соседа священника. Он сообщил, что в лесу около Руновщины (12 в‹ерст›) действительно нашли 3 трупа, в том числе иеромонаха Нила. Кто их расстрелял, по чьему приговору — неизвестно… Бабурову, благодаря Егорову, удалось пока спасти. Комиссия подтвердила истязания, и она в больнице… Почти наверное — ее постигла бы та же участь.

10 (23) июля

Неопределенно. То говорят, — положение большевиков улучшилось, то — что они эвакуируются… отрезаны и т. д. Много толков о том, будто пришел полк из Екатеринослава. Люди ободраны, голодны и говорят, что они в пятницу устроят еврейский погром. Вероятно, преувеличено. Большевики, конечно, постараются не допустить погрома, но… хватит ли сил?.. Прежде 8-й полк, громивший чрезвычайку, теперь екатеринославский, грозящий еврейским погромом… А в газетах то и дело — толки о «нашей геройской красной армии», идущей впереди мировой революции… Этот условный лживый язык — общий признак официозов и рептилий. Прежде льстили «помазанникам», теперь льстят «пролетариату» и красной армии.

14 (27) июля

Сегодня в трибунале заканчивается суд над Зеньковским «исполкомом» чуть не в полном составе. Это была настоящая шайка «коммунистов», которые делали, что хотели. Среди них попал…..[45] человек, по всем отзывам хороший. Во время прошлой паники они решили от него отделаться. Судили его «коллегией», приговорили к расстрелу и тут же сами привели приговор в исполнение. Их предали суду. Очевидцы рассказывают, что на суде они держатся очень самоуверенно и даже с некоторой иронией. Я было пошел в суд, но дорогой раздумал: следствие закончено. Придется присутствовать только при последнем акте: объявлении приговора. Я решил, что пойду в трибунал в следующий уж раз, когда будет разбираться какое-нибудь характерное дело.

Теперь жалею, что не пошел. Пожалуй, следующего случая может уже и не представиться. Я пошел с внучкой Соничкой гулять по направлению к Кобищанам и вышел на окраину. Встретил здесь добродушную местную жительницу, которая мне рассказала, что ночь у них была беспокойная: ловили бандитов, ограбивших дом, шла стрельба. А издалека грохотали орудия. Когда мы с девочкой возвращались обратно, то встретили Свешникова, который шел из города и рассказал, что там опять паника и спешные сборы к эвакуации. Деникинцы прорвали фронт, взяли Карловку, захватили Селещину (первая станция по направлению к Кременчугу) и скоро будут в Полтаве. Дома оказалось, что у нас то и дело трещит телефон. Спрашивают Софью и Конст. Ив. Ляховича. А они, пользуясь погодой и полным спокойствием, с утра отправились на реку. В городе все в движении. Целые обозы двигаются на вокзал. Увозят все, что можно. Из дома Сияльского, реквизированного под какой-то отряд, везут всю мебель. Конечно, не для того, чтобы эвакуировать; все это распродается на вокзале. Идет просто грабеж.

15 (28) июля

Утром мы еще все «под большевиками». Я просыпаюсь рано. Отворяю окна на улицу. Здесь все пока спокойно. Проходит милиционер — человек довольно добродушный, который часто стоит на посту близ нашего дома. Он говорит, что на нашей улице было нападение бандитов, но жильцы сами, с помощью еще каких-то солдат, отбились. Другое нападение было на уголовно-розыскную полицию на Шевченковской. Это последнее нападение, очевидно, имело целью — захватить дела о бандитах, которые теперь сидят в тюрьмах. Тут один из нападавших ранен и захвачен…

Это, конечно, мелочи. К таким вещам мы уже привыкли. Более надежные новости выясняются в дальнейшем. Проходящий опять мимо Натансон сообщает, что был в исполкоме, что там желали бы видеть Конст‹антина› Ив‹ановича›, чтобы поговорить о мерах к охране города. Между прочим — 8-й полк будто бы весь передался деникинцам. Очевидно, это имел в виду Дробнис, когда вчера говорил Константину Ивановичу: «До сих пор нас продавали в розницу. Теперь продали оптом». Бедняги, искренние из большевиков, должны теперь видеть, на каком шатком фундаменте держится их власть. Вот она — геройская красная армия, «сознательно борющаяся против всемирного капитала за интересы всемирного труда». Теперь Полтава боится еврейского погрома. Для деникинцев тоже приобретение небольшое.

Ездил с Конст‹антином› Ив‹ановичем› (и Наташей) в исполнительный комитет и на вокзал. Известия тревожные: большевики арестуют и берут с собой заложников. Пришел живший одно время у нас Феоктистов (Евг. Фед.). Это — бывший офицер. Теперь служит в городском саду. Ходит на работу в лаптях. В саду арестовали старшего садовника и сказали, что придут еще за двумя, в том числе, очевидно, за ним, Феоктистовым. Нужен ему временный приют. Арестовали Ив. Чубова (помощник врача) и еще человек 10 молодежи. Взяли 5 человек, служащих в с‹ельско›-хоз‹яйственном› обществе, в том числе Аню Имшенецкую и Попова. Зачем все это? Молодые люди прислали записку: «Нас везут на Киевский вокзал, чтобы расстрелять». Приходят жены и родственники «заложников». Дейтрих прибегала еще вчера… Семья богатого еврея Самоловского в тревоге. С него требовали 100-тысячную контрибуцию. Заявили, что таких денег нет. Надеялись, что еще есть время поторговаться. Теперь готовы заплатить, но не знают уже, куда кинуться. Приходила жена Воблаго, бывшего полицейского. Он уже был раз арестован. Теперь пришли с обыском, ограбили. Взяли тысяч 8, забрали вещи и самого Воблаго. Взяли зачем-то старика 63 лет Смирнитского. Вообще — хватают многих. Зачем? «Это, вероятно, материал для красного террора» — эта мысль невольно приходит в голову…

Едем в «исполком». Застаем Алексеева. Вид у него утомленный. Суета страшная. То и дело входят с спешными делами, то и дело трещит телефон. Там потеряли свою войсковую часть. Тут нужно подписать приказ об освобождении 150 красноармейцев… «Тот напился пьяный, тот с бабы платок сорвал»… Оставить их в тюрьме, — деникинцы расстреляют. Судить некогда. Алексеев после короткого размышления подписывает… А я думаю: сколько тут прямых разбойников и нет ли среди них известного мне Гудзя.

Алексеев говорит, что