Правда о «золотом веке» Екатерины - Андрей Буровский

Но из этого, конечно, вовсе не следует, что нравы теткиного двора становятся ему интереснее. Позицию тетки он использует только для одного — для борьбы с ненавистным учением.

Но чем же занимался Пётр Федорович, если при дворе старался не появляться и учиться не хотел?

Ну, во–первых, он играл в солдатики, выстраивая сотенные и тысячные армии, устраивая огромные по масштабу «сражения». На это были и энергия, и время.

Во–вторых, принц дрессировал собак: учил их прыгать через обруч, перепрыгивать через кровать и так далее. «Дрессировка» в основном состояла в том, что принц орал на собак, лупил их палкой или начинал раздавать кусочки мяса неизвестно за что. Ни одна собака, наученная им прыгать через обруч, истории не известна.

Придворных очень смущало это занятие принца: в России помнили, что Иван IV тоже вот начинал с истязания собак и кошек.

В–третьих, принц общался с близкими ему людьми. Очень важно, что этим людям он был верен, общался с ними многие годы, заботился о них. В первую очередь это была Лизавета Воронцова. Во вторую — его личные слуги: привезенные из Голштинии егерь Бастиан и карлик Андрей.

Уже третьим эшелоном следует назвать голштинских офицеров, с которыми Петр встречался постоянно, беседовал часами, пил пиво и играл в разного рода идиотские игры. Одна из них состояла, например, в том, что сначала пили много пива, а потом прыгали на одной ножке, стараясь поддать друг другу коленкой под зад. Увлекательная игра кончалась тем, что все, дико хохоча, валились на траву.

Другая и тоже очень интересная игра состояла в том, что надо было носом гнать монету вдоль стола — кто быстрее. Тот, кто быстрее огибал монетой вокруг всего стола, первым выпивал штоф пива как победитель.

Некоторых людей этого круга Пётр буквально не переваривал — например, гофмаршала Брюмера. Напыщенный, тупой солдафон не прославился ни победами, ни сражениями, ни какими–то разумными поступками. Если Брюмер чем–то и «прославился», то разве что фразой, произнесенной пред их совместной с Карлом Петером Ульрихом поездкой в Россию. В присутствии нескольких человек, под одобрительное реготание придворной черни гофмаршал фон Брюмер, горе–дядька царевича, лихо закрутил ус и высказался, объясняя, как будет воспитывать Карла Петера Ульриха, порученного его заботам:

— Я буду пороть вас так часто, что вы не будете успевать вытирать кровь со своей задницы!

К счастью для Петра, фон Брюмер не имел возможности преуспеть в своей системе воспитания, и даже наоборот… В день своего совершеннолетия, официального конца опекунства фон Брюмера, Пётр схватил его за шиворот и (опять же под реготание голштинских солдафонов) начал лупить собственной палкой. Лупил и плакал от удовольствия, мстил за многолетние обиды. Господи, воля Твоя, до чего можно довести Твоё создание…

Но и после совершеннолетия Петр не отправил фон Брюмера в Голштинию. Потому что с тем же фон Брюмером Петр мог обсуждать и осуждать русский язык, русский народ, порядки в Российской империи и вообще говорить с ним на одном, с детства привычном языке. Я не имею в виду немецкий язык — я имею в виду понятия и нравы одной и той же, общей для них среды.

Вот русских друзей у принца Пётра Федоровича, а потом императора Петра III было очень и очень мало. И то скорее доверенные слуги, чем друзья.

В–четвертых, принц занимался музыкой. По поводу его занятий есть два противоположных мнения. Согласно одному из них, принц садился на стул с высокой спинкой и дул в трубу. «Играл» — это не совсем точно, он именно дул раз за разом, извлекая из трубы самые беспорядочные звуки, и мог так сидеть и дуть часами.

Согласно второму мнению, принц научился играть на скрипке у своего лакея, егеря Бастиана, и каждый день играл столько, сколько позволяло время. Постепенно он стал играть очень хорошо, и звуки скрипки неслись по всему дворцу, из открытых окон и вокруг дворца.

Очень может быть, эти две версии музыкальных занятий принца вовсе не противоречат друг другу. Ну, дул в трубу, нравились ему извлекаемые звуки, а тут подвернулся Бастиан со своей скрипкой…

Во всяком случае, в последние годы жизни Пётр часто играл на скрипке и своим друзьям, и Лизавете Воронцовой, и «просто так», для самого себя. Фактом является и то, что он играл на скрипке в день своего свержения с престола. Так и играл несколько часов подряд, весь уйдя в музыку.

Способ отключиться, мягко говоря, странный для забубённого ефрейтора на троне, каким его изо всех сил пытаются представить. Но в том–то и дело, что Пётр все чаще, в последние годы жизни — совсем часто производит очень странные действия, совершает поступки, никак не ожидаемые от него.

То он оказывался умнейшим и даже остроумным человеком, обсуждающим церковную реформу, то полным идиотом, прыгая с дикими криками, пытаясь поддать под зад другим «игрокам». То умеет приблизить к себе самых талантливых реформаторов империи, то оказывается неспособен понять роль, которую играет гвардия в жизни Российской империи. То показывает себя верным любовником, и судя по всему, делает правильный выбор; то «в упор не видит», в какого страшного, смертельно опасного врага превращается его венчанная жена.

Я часто думаю, что в этом человеке боролось многое — от наследственного отягощения, ядовитой крови царя–Антихриста и до очень разных культурных влияний. Жаль, что Елизавета была такой непоследовательной! Яков Яковлевич занимался с Петром Федоровичем три года — с 1742 по 1745 год, пока тот не женился и занятия не были признаны излишними. За это время, будь у Штелина монополия на работу с принцем, он, вероятно, мог бы что–то изменить. Печально, что монополии у него не было.

Кстати, Петр хорошо относился к Якову Штелину и сделал его своим придворным библиотекарем, и Штелин оставался им даже при Екатерине II. Но близкими людьми Пётр и Штелин никогда не были.

Невольно хочется сказать в духе Воланда:

«Да, его хорошо отделали…»

Разумеется, «племянничек» так и не стал своим при дворе Елизаветы, и что хуже и опаснее — не стал своим в среде русского дворянства. Над Петром Федоровичем посмеивались; Петра Федоровича не только не любили, но и не уважали. Как бы ни были ограничены, малокультурны и дики большинство дворян, Пётр Федорович даже на их фоне был ограничен, малокультурен и дик.

Настолько примитивного типа — и на престол?! Это многим казалось опасным. Пока не было выбора, пока возвести на престол Петра I можно было только Петра III, его еще терпели, но не более.

К тому же Пётр Федорович часто вел себя нелепо и смешно, и не только в собственной спальне, дудя в трубу и «дрессируя собак». Например, он во время церковной службы показывал священнику язык. Был случай, когда впечатлительный батюшка упал в обморок: оборачивается он, чтобы махнуть кадилом в сторону Петра Федоровича, а наследник престола ему язык кажет!

Да и людей наследник престола, потом император легко задевает, обижает, даже жестоко оскорбляет. Об истории с Паниным я уже рассказывал, а вот еще история с Григорием Разумовским…

При построении Зимнего дворца посреди города осталась огромная площадь, заваленная строительным мусором. Предлагались разные способы очистки, требующие разного времени, но не меньше двух недель, и разных средств, но не менее нескольких тысяч рублей. А Разумовский, чуть ли не первый и последний раз за всю жизнь, дал замечательный совет: надо позволить петербургским жителям самим забирать с площади всё, что им надо. Дерево в Петербурге дефицит, только позволь, сразу растащат! Совет оказался очень хорош: за трое суток строительная площадка очистилась, и осталось только засыпать ямы.

Но как прореагировал император Петр III:

— Примем совет. Разумовский лучше нас знает, что нужно простому русскому мужику.

То есть император соизволил ткнуть Разумовского в то, что все–то вокруг бла–ародного происхождения, а он один — втершийся в аристократический круг сын украинского мужика Гришки Розума. Зачем взял вот и ткнул? А просто так; очень может быть, даже не думая, что делает.

И этот случай вовсе не единственный! Канцлера Воронцова император несколько раз покрыл матом за задержку каких–то документов, генералов и полковников на своих любимых разводах ругал всеми скверными русскими и немецкими словами, которые знал, а лексикон у него был богатейший.

И очень часто теми же словами объяснял Пётр Федорович, а потом и император Петр III, что он думает о свинячьем русском языке, туда его мать, идиотском русском народе, побери черти небеса, и обо всей этой поганой стране дураков, чтоб ей провалиться еще сто раз, так её и так через колено, на это её и вот в это.

Презрение к православию, к традициям России, к стране, народу и языку легко простить иноземному наемнику или голштинскому принцу — в конце концов, не обязан он нас любить. Труднее простить эти качества наследнику уже не голштинского, а русского престола. Как же будет править Россией тот, кто её презирает?!