Доминион - Стивен Сэвил

Конрад вздохнул и махнул рукой в сторону великолепной блондинки. Кожа ее казалась такой же темной, как миндалевидные глаза красавицы. Она яростно мотала головой, борясь с хваткой отмыкающих кандалы тюремщиков. Женщина всхлипывала, умоляла, лягалась и кричала. О да, красота определенно в том, чтобы брать то, чего тебе хочется. Страх девчонки возбуждал Конрада. В нем куда больше страсти, чем в тихой покорности. Всегда приятней, когда жертва сопротивляется. Тогда пища становится желанней — чужое всегда кажется вкусней.

Сто одиннадцать обнаженных женщин стояли, прикованные к стенам главного зала, — только ради его наслаждения. Их кровь пела ему. Он нюхом чуял уникальность каждой — девственниц и старух, матерей и вдов. Все они обладали своим неповторимым запахом. Он смотрел на женщин и на свой двор, жаждущий женской плоти.

— Вот, — важно произнес граф, — что отличает и разделяет нас. В моей власти дать то, чего вы хотите. Так насытимся же!

Женщина завизжала, когда ее швырнули к ногам Конрада. Рабы поставили жертву на колени. Онурсал, гамайя, шагнул вперед, намотал на кулак густую прядь женских волос и поволок несчастную по полу. Ее босые ноги стукались о холодный камень, руки беспомощно молотили по плитам, женщина пыталась остановить боль, разрастающуюся внутри нее.

Это была власть, пьянящая власть.

Только вот другие жаждут того, что он имеет, и стремятся отобрать это у него.

Красота в том, чтобы брать.

Конрад был бы глупцом, если бы решил, что он уже в безопасности. Пусть Питер, Фриц и Ганс мертвы, но предательство еще прячется в каждой тени, дожидается возможности расправиться с ним. Такова природа зверя: он окружил себя хищниками. Проявить слабость означает пригласить смерть. В этой комнате нет существа, которое не насладилось бы его свержением и пожиранием его трупа, чтобы самому занять место графа.

Он обвёл взглядом комнату, нагих женщин и мертвецов.

Среди них не было друзей Конрада, и не верил он никому. Впрочем, они смотрят на него точно так же: они желают его смерти.

«Ну и пусть желают», — с горечью подумал вампир. Он не доставит им радости увидеть хотя бы намек на слабость. Он будет совершенством, владыкой своего народа, хозяином дома, жестоким и коварным, порочным и везучим, незыблемым и бессмертным.

Граф хлопнул в ладоши, и два раба пустили женщине кровь, торопясь удовлетворить желание своего господина.

Конрад принюхался, и ноздри его затрепетали. Аромат свежей крови кружил голову.

Он больше не станет себе отказывать.

Удовольствие в том, чтобы брать.

Конрад первым приступил к трапезе. Держащие женщину рабы рассекли ей руки от кисти до ямки у локтя, так что густой нектар хлынул в горло вампира сладким фонтаном. Он смаковал вязкую жидкость, льющуюся по его губам и подбородку.

— Еще! — приказал он, торопясь ощутить новый вкус, еще не успев осушить эту. Вот в чем красота скота: все они разные, их кровь отражает богатство и глубину их жизней — кроме крови юных и неопытных, конечно, в ней своя прелесть.

Рабы бросили первую женщину на забаву упырям, пожирателям мертвой плоти.

Ее сменила совсем молоденькая девушка, почти ребенок, с кровью невинной, полной соблазнов. Сейчас он отведает этот деликатес.

Конрад откинулся на спинку трона, открыл рот, а плотоядно ухмыляющийся раб провел ножом по девичьему запястью.

Она закричала, когда ее кровь закапала в рот вампира. Конрад кивнул, и слуга оттолкнул девчонку. Граф едва попробовал ее, предпочтя подарить лакомый кусочек одному из своих приближенных. Он знал их слабости, знал, чего они жаждут, будь то молодость или старость, юноша или женщина. Всегда важно знать потребности окружающих тебя, знать их самые интимные склонности. Это окупится. Любые слабости слуг всегда можно обратить против них. Онурсал, темнокожий великан, поймал и осушил жертву, а когда ее труп шлепнулся на пол, переступил через тело и поклонился Конраду:

— Благодарю, мой господин.

Конрад ответил вампиру кривой улыбкой. Да. Он знал свой народ и его слабости.

По всему залу другие гамайя насыщались вместе со своим господином.

Хотя не все, отметил Конрад, увидев, что Йерек не присоединился к пиршеству.

Йерек.

С тех пор, как гамайя вернулся после разгрома у Нулна, он был сам не свой. Конраду хотелось верить, что преданность Волка не пошатнулась, что его младший брат знает свое место, но… Йерек был фон Карштайном, как и Фриц, и Питер, и Ганс, как и он сам. Скверна Влада пачкала его вены. Почему бы и ему не домогаться власти Конрада? Это его кровное право, право наследия. Он фон Карштайн, и теперь, когда из всех братьев в смерти остался лишь Конрад, как же Волку не желать графского титула, не жаждать большего? На его месте Конрад не смог бы противостоять стремлению к власти. Значит, проблема по-прежнему существует.

Волк — законченный хищник, безжалостный к своим врагам.

Итак, Волк — его враг? А как же иначе, когда на кону — господство!

Красота в том, чтобы брать. Вот единственная правда жизни.

Конрад отвернулся от отступника, обратив довольный взор на жадно пьющего Скеллана. За несколько минут Скеллан испробовал все доступные ему вкусы крови. Конрад наблюдал, как вампир приблизился к старухе с дряблой, усеянной пятнами кожей, свисающей с хрупких костей, и запустил пятерню в волосы женщины, запрокидывая ее голову. Поймав испытующий взгляд Конрада, Скеллан рассмеялся, крикнул:

— Разве она не напоминает тебе твою матушку? — и притянул старую каргу к себе, чтобы удобнее было погрузить зубы в морщинистую шею.

— Только тем, что она тоже мертва, как и та сучка, — осклабился Конрад и уже без улыбки вонзил клыки в плоть пошатывающейся блондинки с пустыми глазами, ненароком подошедшей слишком близко. Затем вампир оттолкнул падающее тело. — Музыка! — воскликнул граф-вампир. — Какая вечеринка без музыки! Кто-нибудь, играйте! Я хочу, чтобы кто-нибудь сыграл для меня!

При дворе давно уже не было музыкантов. Вампиры сожрали их, когда граф решил, что их мелодии не соответствуют его настроению.

— Ну что, споет, наконец, кто-нибудь? Йерек?

Волк даже не стал скрывать своего отвращения.

Он обогнул одного из рабов Конрада, борющегося с потной толстухой на скользком от крови полу, и покинул зал.

— Думаю, ты лишился рассудка, мой господин, — мягко заметил Скеллан и умолк, так что слова его провисели в воздухе чуть дольше, чем следовало. — Старому Волку медведь наступил на ухо, он не способен даже промычать мелодию. Право, лучше мы заставим этих женщин вопить, всех разом, и их ужас станет музыкой, под которую мы отпразднуем их смерти.