Отель последней надежды - Татьяна Устинова

Почему-то в Москве не было пробок — такой особенный выпал день, — и даже солнышко выглянуло, и они немного полюбовались на Кремль и храм Христа Спасителя, который сиял вечным куполом в просветах рваных осенних туч. А небо, которое смотрело на них оттуда, было высоким и очень синим, холодным, осенним.

Она замерзла в своем элегантном платьице и потом долго грела в машине озябшие руки.

В ресторан они приехали раньше всех, и вдруг им очень захотелось есть. Кругом была еда, и пахло вкусно.

— Отец не переживет, если мы сейчас налопаемся, — сказал Максим, провожая взглядом очередную тарелку. — Он такой гурман. Вернее, научился быть гурманом! Картошку с селедкой ест тоже с удовольствием. Если бы ты знала, как я по нему соскучился!

— Давай мы понемножку, — жалобно попросила Катя Вавилова, бывшая Самгина. — Нас надо вовремя кормить, а то мы не вырастем!

Метрдотель был знаком с ее мужем Максимом, и ей все это казалось невозможным, нереальным, странным — роскошь и благолепие ресторана, бронза и севрский фарфор на столах, собственная необыкновенная красота, приобретенная утром в салоне, куда ее привезла Татьяна Ильинична и где они долго шушукались и советовались друг с другом, как самые настоящие красавицы, у которых впереди самый настоящий бал! Платье, купленное в магазине, похожем на Вестминстерский дворец, с приказчиком, похожим на принца Чарльза, два кольца, одно и вправду с бриллиантом, а второе гладкое — венчальное и обручальное, сказал ее новоиспеченный муж, надевая оба ей на палец. Да и сам муж, в смокинге и лакированных ботинках, все время волнующийся, немножко смешной и нервный, — самый лучший человек на земле!

Знакомый метрдотель вступил с ними в заговор, выдал по тарелке и отправил в какой-то другой зал, где тоже было очень красиво, но уже как-то по-другому. Там играл струнный квартет и из фарфоровых и хрустальных чаш можно было набрать себе фруктов.

Они долго бродили вдоль мраморных прилавков, заглядывали в чаши, смотрели, как огоньки свечей плещутся в хрустале и отражаются от серебряных канделябров и льняных скатертей, и все никак не могли положить себе еды, потому что для этого нужно было бы разойтись или хотя бы разнять руки, а это никак невозможно!

Какая-то странная парочка, очень сердитая, тоже бродила вокруг еды, и Катя Вавилова все время на них посматривала. Они ее немного смешили, потому что выглядели как из анекдота, и еще ей было их жалко. Она никак не могла понять, отчего же люди могут быть сердиты друг на друга, ведь все прекрасно, и впереди только светлое и счастливое будущее!

Мужчина был уже далеко не молод, лыс, грузен и красен апоплексической краснотой. Девушка была молода, прелестна, белокура и румяна нежным румянцем.

Ее портило сердитое выражение лица и еще то, что она, не замолкая ни на секунду, ныла в спину мужчине, который почему-то все время шел впереди нее:

— Папа, ну положи мне клубнички, ну папа!.. Ну сколько можно сердиться! Ну я же попросила у тебе прощения! Папа, почему ты не хочешь со мной разговаривать!

Мужчина как будто ее не слышал. Он заглядывал во все чаши, фыркал, крутил головой, нюхал, отчего его лысина собиралась складками, и шел дальше.

— Папочка, постой!.. Ну поговори со мной!.. — Девушка тащилась за ним, зудела, вздыхала, встряхивала длинными белыми волосами и в конце концов чуть не уронила тарелку.

Максим Вавилов, с которым она столкнулась, тарелку подхватил.

— Извините.

— Ой, это вы меня извините, я просто не видела… Макс?! Это ты?!

— Здравствуй, Катя.

Надо же. А он и забыл, что ту тоже звали Катя. Вернее, зовут, она же не умерла! Вот она, жива-здорова, пожалуйста!

Катя Вавилова посмотрела с интересом и улыбнулась, но у ее мужа сделалось странное выражение лица, и она перестала улыбаться.

— Ма-акс, как я рада тебя видеть! Что ты здесь делаешь?! Бо-оже, какой ты красивый! Что такое с тобой случилось? В звании повысили? Ты теперь капитан?

— Как был, так и остался майором.

— Слушай, я очень рада тебя видеть, правда! И ты совсем пропал куда-то и не звонишь, не пишешь! Ты бы хоть объявился!

Максим Вавилов кивнул:

— Извини нас, мы должны идти. Нас сейчас будут искать.

— Ва-ас? — Беловолосая обшарила Катю Вавилову глазами, как будто мерку сняла, и наблюдательная журналистка Катя могла поклясться, что все, что на ней надето, включая бриллианты, уже оценено с точностью до одного евроцента, как в банкомате, и сейчас из некого отверстия выползет прейскурант с подсчетом. — Это твоя девушка? Да?

— Это моя жена, — сказал бывший оперуполномоченный.

Почему-то он так их и не знакомил, и Катя Вавилова, будучи девушкой умной, понимала, что это неспроста.

Беловолосая вдруг как-то мигом сдала лицом, словно завяла, и даже отступила немного.

— А это мой муж, — собравшись с духом, провозгласила она. — Папочка, иди, я тебя познакомлю!

«Папочка», который как раз проплывал мимо, даже не взглянул в их сторону, только пырнул носом и украсил свою тарелку куском арбуза.

Беловолосая махнула рукой:

— Он сегодня не в духе. У него большие дела, и он не всегда…

— Максим Петрович, вас спрашивают ваши родители.

— Извини нас. — Максим подхватил под руку Катю Вавилову и повернулся, чтобы идти с ней, но беловолосая пристроилась рядом. Ее боров был уже далеко впереди, у самого выхода из зала.

— Когда ты женился? — спросила она самым обыкновенным голосом самой обыкновенной женщины, сделавшей не правильный выбор и вдруг осознавшей это.

Ни серебра, ни меда, ни журчания ручейка не было в этом голосе, только безмерная усталость.

— Сегодня.

— Поздравляю.

— Да. Спасибо.

— Ей повезло, ты хороший мужик. И по дорогим ресторанам стал ходить!..

— Я всегда по ним ходил.

Подлетел метрдотель, заранее округлив глаза:

— Максим Петрович, ваши родители желают вручить цветы лично вашей супруге и в зал не проходят…

— Цветы в зал не проходят? — осведомился Максим Вавилов. — Это похоже на моих родителей.

У высоких двустворчатых дверей, увитых золочеными гирляндами виноградных листьев, происходило нечто.

Небольшая толпа официантов в смокингах стояла, вытянувшись во фрунт, и еще какие-то люди вносили корзину цветов, увидев которую Максим Вавилов сказал:

— Ого!

Мать улыбалась и что-то говорила хозяину ресторана, который вышел встретить гостей, давешний неразговорчивый боров, собрав красную лысину складками, подобострастно тряс отцу руку. Отец милостиво выносил рукопожатие, и у него было немного насмешливое лицо.

Максим остановился, чуть-чуть не дойдя до них.

Про борова и ту, которую когда-то звали Катей, он начисто забыл.

Отец отвернулся от борова и посмотрел на сына. Секунду ничего не происходило, а потом они шагнули друг другу навстречу.

Они оказались поразительно похожи, и Катя Вавилова, тихонько улыбаясь, вдруг подумала, что теперь знает, как ее муж будет выглядеть через тридцать лет.

— Привет, — сказал Максим. — Папа, это моя жена Катя.

— Катя! — громко и весело воскликнул отец. — А где-то тут моя жена Таня! Тань, ты где?! Родная мать вашего супруга, Катенька!

Боров сладко улыбался, кланялся и все совался к отцу, пока тот досадливо не отстранил его рукой.

— Познакомьтесь, мой сын Максим, — так же громко, на весь зал, провозгласил он. — Максим работает со мной. По всем вопросам теперь к нему, к нему, а нам, старикам, и на покой пора!..

И, отпустив совершенно борова, он по-гусарски подхватил с одной стороны Катю Вавилову, с другой собственную жену, провожаемый батальоном официантов, метрдотелем, хозяином и корзиной цветов, которую тащили четверо, повлек их за собой, к другим высоким двустворчатым дверям, которые стали как бы сами по себе открываться перед ним. Свита двигалась следом, а он еще что-то успевал нашептывать своим дамам, а Катю потрепал по щечке, и, когда он вдруг оглянулся на сына, Максим увидел его смеющиеся глаза.

— Надежда! — закричала Лидочка и замахала рукой. — Беги, девочка, там Наумова совсем зашивается, дура такая! Опять она китайский язык не выучила, хотя я ей говорила, сто раз говорила — учи китайский!

— Сейчас, Лидочка. В четыреста восемнадцатом горничная унитаз разбила, представляете?

— Как разбила? — поразилась Лидочка. — Она из него пила и уронила?

— Она на него залезла, чтобы пыль протереть за зеркалом, а он треснул! Нам туда людей селить, а унитаз разбился.

— Поставь горшок, — посоветовала Лидочка. — И давай, давай быстрей на ресепшен!

Надежда побежала в сторону главного входа, но остановилась и оглянулась.

— Лидочка, вы не знаете, зачем управляющий совещание собирает?

— Знаю, но не скажу, — ответила Лидочка загадочно и махнула рукой, чтобы Надежда бежала быстрее.

Она добежала до центрального холла и ринулась к стойке портье, возле которой не было никаких китайцев. Тани Наумовой тоже не было видно, и вообще никого из портье, хотя был вечер пятницы, самый разгар веселья — именно вечером в пятницу собиралось особенно много народу.