Эстафета поколений: Статьи, очерки, выступления, письма - Всеволод Анисимович Кочетов

В перерыве между заседаниями XXIII съезда КПСС. Слева направо: В. Кочетов, А. Корнейчук, С. Михалков, А. Беляев, В. Кожевников.

Поздравление с 60-летием. Ленинград. 4 февраля 1972 г.

В. Кочетов с писателем Мартином Викрамасинге. Коломбо. 1970 г.

В. Кочетов на приеме у президента Индии С. Радхакришнана. 1963 г.

Возложение венка в доме Тагора в Калькутте. 1963 г.

Встречи в Пакистане.

В типографии бирмингемской газеты «Пост энд мейл». В. Кочетов с женой и сыном Андреем. Англия. 1963 г.

Встреча с цейлонскими писателями. Коломбо. 1970 г.

Снова на «острове бурь». Встреча на аэродроме с Генеральным секретарем ЦК Компартии Шри Ланки Питером Кейнеманом. 1971 г.

Оригинал письма В. Кочетова.

Танкер латвийского пароходства «Всеволод Кочетов».

Афиша спектакля по роману «Братья Ершовы».

Скульптурный портрет В. Кочетова работы Е. Вучетича с дарственной надписью. 1969 г.

СЧАСТЛИВЦЫ

Недавно в «Комсомольской правде» я прочел слова молодого рабочего, бригадира комсомольско-молодежной бригады Михаила Ромашова «Мы не воевали с белыми в гражданскую войну, не слушали Ленина на III съезде РКСМ, не строили Комсомольск-на-Амуре и Магнитку. Никому из нас не пришлось с оружием в руках бороться с фашистами в Отечественную войну. Все это было раньше, до нас».

И хотя автор этих слов дальше говорит с гордостью: «Пройдет несколько десятков лет, и молодежь того, будущего времени подумает о нашем поколении: счастливые были люди, они первыми вошли в коммунистическое общество», — сквозь эти слова, сквозь эту гордость угадывается легкая грустинка, а с грустинкой рядом стоит и хорошая, романтическая зависть к тем, кто все-таки и с белыми воевал, и Ленина слышал, и строил Магнитку, и боролся против фашистов на полях Великой Отечественной войны.

И все это так знакомо и так понятно. Поколение, к которому принадлежу и я, тоже не воевало с белыми. На улицах городов и сел, на звеневших камнях, по которым летели кони то белых, то красных, мы в те огненные годы собирали стреляные гильзы от наганов и маузеров, от винтовок всех калибров и систем мира и жестоко страдали по причине мелкого своего возраста, который никак не позволял нам взять в руки оружие.

Став взрослее, повязав пионерские галстуки, мы, как представлялось нам, зрело обдумывали случившееся и остро завидовали штурмовавшим Зимний, ходившим атакой на форты с такими загадочными названиями — «Красная Горка» и «Серая Лошадь», бившимися под Каховкой и на Перекопе... Мы говорили себе: счастливцами были те, кто взрывал самодельными бомбами кареты царей на петербургских набережных, кто оборонял баррикады Красной Пресни в Москве, брал в свои руки государственную власть на просторах огромной страны, гнал от революционного Питера родзянок и юденичей, бил деникиных, сбрасывал врангелей в Черное море. Мы завидовали тем, кого называли счастливцами, и нам казалось, что все значительное, интересное прошло, все горячее миновало, история, увы, обошлась без нас.

Мы ошибались. История без нас не обошлась.

Я говорю: история. Но это было не совсем так. Эго была не просто история, это была партия большевиков, партия коммунистов: история подчинялась ей. Партия вела нас, комсомольцев, от одной громады дел к другой, зажигая молодые сердца романтикой больших идей, вооружая знаниями, вручая нам мечту о будущем.

Нет, мы не взрывали царских карет, как это было нам ни огорчительно; мы не подоспели к штурму Зимнего и не топили в Черном море врангелевские транспорты. Но Комсомольск-на-Амуре строило наше поколение; Магнитку возводили мы; Турксиб прокладывали тоже мы; котлованы под фундаменты Сталинградского и Харьковского тракторных копали мы... Плечом к плечу с большевиками-двадцатипятитысячниками шли мы в деревню, когда по воле партии началась коллективизация сельского хозяйства. Сколько холодных ночей — до скупых зимних рассветов — прошло в трудных деревенских митингах и спорах! Из памяти не уйдут кирпичные обломки в вечерней тишине, вдруг влетавшие в морозные окна, выстрелы кулацких берданок, под свинцовыми пулями которых падал то бородатый сельский активист, то молодой комвузовец, приехавший из города...

Год назад на лестнице в здании Центрального Комитета партии я встретил человека с веселыми карими глазами... Мы вспомнили друг друга, мы вспомнили начало тридцатых годов и одну из молодых машинно-тракторных станций в Ленинградской области. Передо мной стоял тот, кто был когда-то помощником начальника политотдела по работе с комсомольцами, с молодежью. Я хорошо помню старый, перевязанный проволокой, дребезжавший велосипед, на котором он и в зимнюю ветреную стужу и по весенней распутице, увязая в дорожной грязи, летал из деревни в деревню, из колхоза в колхоз, поднимая молодежь то на протравливание семенного зерна, то на закладку садов, то на заготовку силоса. «Помощник по комсомолу» — так называлась его должность в штатном расписании. Ню каждый из нас, комсомольцев, без расписаний и должностей считал себя верным помощником — помощником партии. Нелегко, со скрипом старый, единоличный мир деревни поворачивал на путь коллективной, новой жизни. Много ночей недоспали помощники партии в ту пору, помогая историческому повороту. Недоспали, недоели, недочитали...

Встречаясь на случайных ночевках в дальних сельсоветах, меж будничными колхозными делами мы говорили и о Чапаеве, и о матросе Железняке, о тех, кто стоял на охране VI съезда партии, вспоминали придорожные красные столбики на могилках безымянных героев гражданской войны.

На этот раз мой старый товарищ по трудным годам сказал: «Чудесное было время, наша комсомольская молодость! Будь возможность начать жизнь снова, я снова выбрал бы тот же путь. Снова перевязанный проволокой драндулет, снова бессонные, тревожные ночи, снова зимние, осенние, весенние дороги... И если я кому-нибудь и позавидовал бы теперь, то только тем, кому сегодня двадцать, как было нам тогда. Ведь это же они вступят в мир, во имя которого недосыпали и недоедали мы».

Я говорю о нашем поколении