Три чайные розы - Алиса Лунина

Теперь уже все отцвело, вокруг непривычно пустынно, только ветер гуляет по саду, подгоняя свинцовые тучи. Холод осеннего вечера пробирает до самых костей, и в воздухе чувствуется скорая зима.

Сестры отогревались чаем и разговорами. Им о многом нужно было рассказать друг другу, еще о большем – помолчать, обнявшись, укрывшись старым бабушкиным пледом. Когда стемнело, сестры вышли на крыльцо и долго, запрокинув головы, смотрели в небо, полное звезд. У Татьяны было такое чувство, как в детстве, когда они зимой катались с горы в Березовке: восторг и радость полета, сердце колотится, что-то теснит грудь, и хочется то ли смеяться, то ли плакать. Она собиралась рассказать Полине про тот день на Волге, про золото куполов, отражающихся в воде, колокольный звон, который плыл над рекой, но понимала, что не найдет слов, чтобы объяснить самое важное. И тогда Татьяна просто сказала сестре, что теперь благодарна за все, что случилось и не случилось в ее жизни. Это и было главным.

Полина улыбнулась:

– Так уж за все?

– Да, – кивнула Татьяна. – Знаешь, мне кажется, что стать счастливым очень просто. Нужно всего лишь быть благодарным. Когда я этого не понимала, я чувствовала себя несчастной. Мне хотелось большего, лучшего, и я была несчастна. А теперь все словно встало на свои места. Я благодарна за Сергея – пусть это счастье оказалось недолгим, но оно случилось! А ведь мы могли вообще никогда не встретиться, тысячи людей живут обделенными, так никогда и не узнав любви. У тысяч женщин нет того, с кем можно поделиться бедой и радостью, – сестры, подруги, а у меня есть ты и Маша! Настоящее счастье!

Полина потрясенно смотрела на сестру.

Татьяна с жаром продолжила:

– Конечно, мне бы хотелось продлить отношения с Сергеем, эгоистически – для себя, но если не дали… Я буду благодарной за то, что случилось. И даже то, что я могу, когда мне плохо, поехать в Березовку и посидеть в саду, – счастье. Мне есть куда ехать и в чем черпать силы!

– Молодец! – улыбнулась Полина. – Нет, правда, молодец. Но я так не могу… Хотя, надеюсь, когда-нибудь тоже дорасту до понимания этих простых, очевидных вещей.

Татьяна сжала ее руку:

– Есть новости о Никите? Он тебе пишет?

Вместо ответа Полина произнесла:

– А знаешь, мне кажется, что наши счастливые тени живут здесь. Гуляют по саду, пьют чай на веранде, грустят, смеются… И пребудет так вечно.

В этот вечер, стоя рядом с сестрой на крыльце отчего дома, Татьяна подумала, что на самом деле все рядом, и до прошлого всегда можно дотянуться рукой: услышать любимые голоса, увидеть, как вон там, под березами, дети: Таня, Полина, Андрей – вместе с отцом запускают воздушного змея. И вот он летит над детской коляской со спящей Марусей, над верандой, где бабушка раскладывает по тарелкам горячие пироги, над кустами сирени в палисаднике Хреныча, туда – к макушке священного леса, за которым садится солнце.

– Спасибо за сегодняшний вечер! – Полина обняла сестру.

Глава 3

Ленина способность к эффективному менеджменту поначалу безмерно удивляла Андрея, а потом стала пугать – жена проявляла недюжинную деловую активность, летала в командировки, заключала очередные контракты, планировала открыть филиалы фирмы. Андрей же был начисто лишен не только деловой хватки, но даже элементарного житейского практицизма. Эта его беспомощность безмерно раздражала Лену, а неспособность вписаться в новое время, приспособиться к современным условиям многократно осмеивалась.

Они действительно словно бы проживали не то что разные жизни, а разные времена. Если Лену в настоящем все устраивало, и она, как говорила, чувствовала в нем «много перспектив, возможностей для людей мобильных, инициативных», то Андрей, очевидно, не будучи человеком мобильным и хоть сколько-то инициативным, ни этого времени, ни образа новой России не принимал. Нет, все понятно – времена не выбирают, в них живут и умирают, но как раз жить в такие времена, с точки зрения Андрея, как бы и не очень получается. Слишком мало осталось «живого» – чувств, привязанностей, не обесценившихся пока еще ценностей, нескомпрометированных идей и смыслов. Андрей часто чувствовал себя лишним, инородным телом, в отношении которого действует физический закон выталкивания из чужой среды. Он теперь многие среды воспринимал как чужие. Андрей не мог смотреть современные фильмы с их аморфными героями и ключевой идеей, гласящей, что жизнь – дерьмо и ничто не имеет смысла. За редким исключением современная литература не представлялась ему интересной, и даже родную, академическую среду он с некоторых пор стал воспринимать как чужеродную, потому что и в ней появились «приметы нового времени». Возник вдруг тип «нового студента», который к обучению относится снисходительно и словно подмигивает преподавателю: «Ну времена-то сейчас?! А, э!» – и как бы даже делает одолжение тем, что приходит в университет и занимается такими пустяками, как история культуры и словесность.

Удивительно, в какие-то пятнадцать лет все изменилось непостижимым образом. Все как-то ухнуло (кстати, куда, он никак не может понять!), большая империя (в которой, как ее сейчас, из этого времени, ни ругай, было много хорошего и даже – определенное величие), как Атлантида, подозрительно быстро ушла под воду. Кажется, что в пятнадцать лет уложилась целая вечность: и страны нет, и прежних ее граждан…

Андрей помнил, как отец и его университетские приятели, бывало, дни напролет говорили о переменах, происходящих в стране в конце восьмидесятых. Они тогда мечтали о «свежем ветре», который пройдет ураганом и все чудесным образом изменит. Родители Андрея, как и миллионы людей в Союзе, надеялись на перемены, ждали чего-то нового, красивого, правильного для всех, каких-то иных смыслов, великих, трудноразрешимых задач. И вот прошло время… А где это все? Почему вместо новой прекрасной и сильной страны, о какой мечтали, в одночасье образовалось гигантское болото, в котором уж ни чувств, ни целей, ни новых, ни старых смыслов?! И с кого спросить, кто за это превращение ответственен? Так подумать – ну не инопланетяне же в самом деле какие-то все так неразумно обустроили, сами люди постарались – с согласия или при непротивлении (что, в общем, одно и то же) других людей. Не марсиане, не «чужие» – свои. И как жить в этом болоте – непонятно.

Андрей, как он сам о себе говорил, ушел в «глубокую, внутреннюю эмиграцию», сведя контакты с реальностью до необходимого минимума. Он сосредоточился на научной работе, читал лекции для тех студентов, кого все еще волновала словесность, писал монографии о безвозвратно «ушедшей под воду Атлантиде» (той стране, той культуре, тех людях), отчаянно тоскуя по ней, сознавая масштаб утраченного, его несопоставимость с нынешним и понимая, что ничто уже не вернется.