Тень кондотьера - Андрей Стерхов

– Скальдическая поэзия насчитывает многие тысячи образцов кеннингов. В частности, таких, как "море раны" или "пот меча". Эти кеннинги означают кровь. Тонко, да?

– Есть такое дело, – не мог не согласиться я.

– "Кормилец воронов" – это у них воин. "Конь волн" – корабль. "Поле золотого кольца" – женщина. "Пламя Рейна" – золото. "Бремя карликов" – небосвод.

Ухватив общий принцип построения образов, я был вынужден признаться:

– Что-то я, Ашгарр, не понял, откуда у двух последних ноги растут.

– Что касается "пламени Рейна", – терпеливо пояснил Ашгарр, – тут надо вспомнить сагу о Волсунгах. В ней говорится о том, что отвоёванный Сигурдом у дракона Фафнира золотой клад покоится на дне Рейна. Что же касается "бремени карликов", то в древних скандинавских мифах утверждается, что небесный купол удерживают на своих плечах могучие карлики. Теперь понятно?

– Теперь понятно.

– Вот я тебе, Хонгль, всё и объяснил. Теперь сам можешь легко перевести на обыденный язык то, что сказал Архипыч.

– А можно я как-нибудь потом потренируюсь? – попросил я. – Мне действительно срочно нужно.

– Ну хорошо, – внял моим просьбам Ашгарр. – Давай я. Только повтори, пожалуйста, как там было.

И я повторил:

– Ночи липа пламени земли оленя заливов проклятьем рода любви лишена.

– Отлично, – сказал поэт и потёр ладони. – Итак, пойдём из конца в начало. "Олень заливов" – это, разумеется, корабль. "Земля корабля" – это море. "Пламя моря" – это золото. "Липа золота" – это, если не ошибаюсь, женщина. "Ночи женщина", она же "женщина ночи" – это надо полагать ведьма. И… Ну и вот. Дальше, насколько ты понимаешь, уже открытый текст идёт.

– Ну и что у нас в целом получается? – наморщил я лоб.

И Ашгарр охотно подытожил:

– Получается, что Архипыч сообщил тебе о некой ведьме, на которой лежит родовое проклятье.

– Какое?

– Как какое? Сказано же, что любви она лишена.

– Типа как мы, драконы?

– Ну, наверное. Тут я тебе не помощник, это ты уж у наших ведьм уточняй. Они тебя все поголовно любят, думаю, поделятся.

– Может, какая-нибудь и поделится, – согласился я, отрывая зад от табурета. – Спасибо тебе. Без тебя бы… Короче, реально помог. Интересно только, как это Архипыч догадался…

– А мы с ним на эту тему совсем недавно говорили, – поняв меня с полуслова, пояснил поэт.

– Когда?

– На юбилее Воронцова. Помнишь, там один красноярский вампир тост задвинул в скальдическом стиле?

– Не-а, честно говоря, не помню.

– Ещё бы, ты же тогда…

– Что я тогда?

– Ладно, проехали.

– Ну проехали и проехали, – не стал вдаваться я в детали того, что было да уже быльём поросло. Затем помолчал чуток и спросил для приличия: – Ну а как ты тут вообще? До среды протянешь?

– Спасибо, что наконец-то поинтересовался.

– Ну, извини, – развёл я виновато руками. – А если серьёзно, как ты тут?

– Нормально. Вот песенку только что новую сочинил. Кажется, неплохо вышло. Показать?

Бежать мне нужно было, если честно говорить, а не песенки слушать. Но так ведь тоже нельзя – из-за вечной суеты сует себя постоянно игнорировать. Время от времени к себе прислушиваться нужно. А иной раз так и просто послушать. Вот поэтому-то я и изобразил рукой энергичный жест "от винта":

– А давай, показывай, чего там у тебя.

И снова плюхнулся на табурет.

Не ожидавший от меня такого ответа Ашгарр засуетился. Тут же схватил одну из трёх наличествующих гитар, какое-то время – они, музыканты, без этого не могут – настраивал её, потом на мгновение замер, обозначив тишину, и начал. Начал с упоением и зажёг, признаться, от души. Неспешное поначалу движение этой новой его мелодии к середине нарушилось медленно накатывающимся валом импровизаций, а под конец грустные, тревожные и пронзительные гитарные переборы вылились в такой поток витиеватых, клокочущих звуков, что меня реально пробрало. Только одно мешало: поскольку поэт сказал, что это песня, я всё время ждал, что вот-вот начнёт петь, но только этого так и не случилось. И когда, закончив, он вопросительно уставился на меня, я спросил:

– А почему без слов?

– Текст пока не сочинил. А как тебе мелодия?

– Подходяще, – ответил я, ничуть не погрешив против истины. – А про что песня-то будет?

Ашгарр хитро улыбнулся:

– Не "про что", а "о чём".

– Ну и о чём?

– О всяком. Об огнях больших городов и случайных встречах. О глупых обидах и сильных чувствах. О разочарованиях и надеждах, о клятвах на крови и так и не прозвучавших признаниях. О всяческих "ах, если бы она знала" и "эх, если бы он мог". О том, как за каждым вспыхивающим вечером окном начинается свободное плаванье в одиночество, и о том, у какого берега оно всякий раз заканчивается. Мало? Ещё?

– Достаточно, – сказал я. – Воистину поэт в России больше, чем поэт. В России он ещё и золотой дракон.

Поднялся после этих слов и, одобрительно похлопав Ашгарра по плечу, пошёл из кельи.

Глава 11

Обратный путь занял тоже не больше часа и дался – тут главное правильный ритм себе задать – без особого труда, я даже запыхаться не успел. Только когда уже подходил к машине, меня вдруг окатило волной такого беспричинного и безудержного счастья, что еле удержался на ногах от головокружения. Чем эта серо-буро-малиновая волна была вызвана и от кого из двух других нагонов дракона Ашгарра-Вуанга-Хонгля прикатила, я, признаться, сразу и не сообразил. Разбираться времени не было, решил для себя, что, видимо, поэт придумал первую строчку песни. Решил вот так вот и выкинул напрочь из головы.

На город меж тем уже наваливался с длинными лиловыми тенями наперевес тёплый, безветренный майский вечер. Тот самый вечер, который по искреннему убеждению сладкоголосого певца Юры Шатунова способен сохранить любовь навечно. Не знаю, что там насчёт любви, но основная масса трудового и офисного люда уже давно перебралась в свои спальные районы, транспортные тромбы на центральных улицах рассосались, и до вокзала я добрался без особых проблем за четверть часа с небольшим. А там оставил машину возле остановки междугородних автобусов и почти бегом рванул наверх по ступеням уже хорошо знакомого мне ресторана "Бон вояж". Спешил я туда поспешал в надежде всё-таки разыскать – ух, думал, сейчас кому-то душу и вытрясу – злополучную лапку того самого беркута, однако выяснилось, что понапрасну так торопился: никого нет, ресторан заперт, на стеклянной двери его центрального входа висит лживая табличка "Учёт".

Злиться по поводу того, что лавочка прикрыта, стоило только на самого себя, ведь сам же милицейских давеча навёл на оплошавшего Мизера. Однако злиться понапрасну я, разумеется, не стал. Не достойно истинного владыки неба злиться по таким пустяковым пустякам, и уж тем более злиться на самого себя. Проверив для порядка, что служебная дверь тоже заперта, развернулся на сто восемьдесят и, сохраняя хладнокровие, пошёл преспокойно вниз. Быть может, именно благодаря такому спокойствию нечеловеческому и сообразил за то время, пока спускался по широким, выложенным мозаичной плиткой ступеням, как в данной ситуации лучше поступить. Впрочем, было бы странно, если бы не сообразил. В конце концов, мир переполнен нужной информаций: не ленись, иди и бери. Или – это уж как получится – выбивай.