Московский полет - Эдуард Тополь

Конечно, в номере, который я опять делил с Робертом Макгроу, телефонной книги не было. Я спустился вниз, к администратору, но оказалось, что меня уже опередил Джон О'Хаген. Правда, Джон пришел сюда по другому поводу: по дороге из аэропорта в гостиницу из его чемодана пропали джинсы и блок сигарет.

– Я тут ничего не могу поделать! – нервно сказала Джону администраторша. – И почему вы думаете, что они пропали в Ленинграде? С таким же успехом они могли пропасть в Москве или в самолете!

Я вспомнил, что в Москве, в «Космосе», при посадке в автобус мы так тщательно сопровождали свои чемоданы, что грузчики бросили наш багаж и ушли. Теперь я понял причину их раздражения. А вот ленинградский сервис оказался значительно деликатней: нас везли в одном автобусе, пассажирском, а наш багаж – в другом, в грузовом. Это позволило ленинградским грузчикам за сорок минут пути от аэропорта до гостиницы спокойно и без свидетелей проверить все наши чемоданы и дорожные сумки. И те из них, которые были без замков, как у Джона О'Хагена, понесли некоторые потери. Но не такие значительные, чтобы эти иностранцы поднимали серьезный шум. Например, Джон О'Хаген, услышав ответ администраторши, не стал вступать с ней в спор из-за пары джинсов, а пожал плечами и ушел.

– Будьте любезны, дайте мне, пожалуйста, телефонную книгу, – сказал я этой администраторше по-русски.

– У нас телефонная книга только для служебного пользования! – был ее русский ответ.

– А мне как раз для служебного пользования. Я корреспондент японского журнала Tokio Readers Digest.

Администраторша посмотрела мне в глаза, потом – на бирку INTERNATIONAL PRESS, которая висела на лацкане моего пиджака, потом снова мне в глаза. – Вы что – из той же делегации? – Так точно.

Она сунула руку куда-то вниз, под крышку своего письменного стола, достала оттуда потрепанную телефонную книгу и, не сказав больше ни слова, швырнула ее передо мной на стойку. В ее жесте было столько ненависти, что ее хватило бы на ракетный удар и по Токио, и по Вашингтону, но, по счастью, телефонная книга оказалась привязанной к стойке толстым шнурком.

Я открыл эту книгу на букву "3", обнаружил там шестнадцать фамилий «Зайко», но слава Богу, Константин Зайко был только один. Порывшись в карманах, я нашел «никел», – десять американских центов, и подумал, что еще никто, наверное, не совершал такого дикого обмена – десять американских центов за две советские копейки!

Оказалось, что в отличие от всей советской экономики, советские телефоны-автоматы уже готовы к переходу на западные рельсы – автомат охотно проглотил мой «никел», и после первого же гудка я услышал в трубке женский голос: -Алло!

– Здравствуйте. Будьте добры, Костю.

– Наконец! – воскликнул голос.

– С приездом! Это вы, Вадим?

– Я… – оторопел я. – А как вы узнали, что…

– Ну как же! – сказал голос. – Я же звонила вам в «Космос»! Вы получили мою записку?

– Так вы… Так вы и есть Карина? – сообразил я.

– Ну да! В какой вы гостинице? Костя приказал мне немедленно привезти вас к нему живым или мертвым. Вы как предпочитаете?

– А где он? На съемках?

– Что вы! На каких съемках? Он в больнице, у него инфаркт.

– У Кости инфаркт? – не поверил я. – А что вы удивляетесь, ему же сорок два года! Господи, подумал я, а ведь Косте, и правда, уже сорок два года. А я-то все представлял его юным киноадминистратором. Но инфаркт! У Кости???

– В какой он больнице? – я посмотрел на часы. Было полшестого, я вполне успевал его навестить.

– Если вы скажете мне, в какой вы гостинице, – ответил голос, – я заеду за вами через пятнадцать минут. Вы в «Европейской»?

– Нет, в «Прибалтийской», – сказал я и усмехнулся, вспомнив свои прежние визиты в Ленинград. – В «Европейскую» меня мог устроить только Костя.

– О'кей. В «Прибалтийской» я буду через семь минут, это мне еще ближе. Ждите меня у входа, бай! – И в трубке раздались гудки отбоя.

Я с удивлением повертел в руках трубку. Судя по голосу, этой Карине не больше двадцати, а разговаривает она с той же веселой стремительностью, что и Костя. Но откуда Костя узнал, что я в СССР?

– Да очень просто! – сказала Карина, она оказалась стройной и высокой тридцатилетней шатенкой в форме стюардессы международных линий «Аэрофлота», а ее голубой «жигуленок» был украшен импортными финтифлюшками с эмблемами-зайчиками «Плейбоя». – Им же там нечего делать в больнице! Вот они и смотрят телевизор с утра до ночи. А вчера днем показывали заседание нашей парламентской оппозиции в Доме кино. И вы там в вестибюле разговаривали с Ельциным. Костя, когда увидел… у него чуть второй инфаркт не случился! Ну, а дальше вы понимаете. Костя посадил меня на телефон, и я обзвонила пол-Москвы. Дело в том, что у Кости есть ваш фильм.

– Какой фильм? – спросил я рассеянно, отвлеченный воистину золотым ленинградским закатом. Закат словно извлек из грязной советской мишуры былую, петербургскую красоту этих прямых и широких проспектов, царственное спокойствие Невы и зеленые просторы императорских парков. Действительно, этот город был похож на Амстердам, Париж, Рим. Или они – на него…

– Что значит «какой фильм»? – сказала Карина, лихо пролетая прямо под носом трамвая. – Ваш фильм, который вы делали с Костей. «Зима бесконечна».

– Что-о-о???

– Ага, дошло! – улыбнулась она. – А вы думаете, почему он велел привезти вас к нему живым или мертвым? – Но ведь фильм смыли! Я видел акт рязанской фабрики! Тут Карина повернулась ко мне и спросила: – Ну и что? Я тоже была замужем, когда встретила Костю. И, между прочим, за советским атташе в Бонне. Но разве вы не знаете Костю!

Оказалось, не знаю.

Вместо спортивно-худощавого теннисиста, всегда элегантно одетого и по-юношески стремительного в движениях, передо мной стоял седовласый толстяк в блекло-полосатой больничной пижаме. Правда, на его одутловатом лице были серые Костины глаза и у него был прокуренный Костин голос.

– Старичок, – сказал он, как только Карина ушла (оказалось, что она через час улетает в Осло и до последней минуты ждала моего звонка, весь день не выходя из квартиры). – Старичок, дай сигарету, быстро!

– Еще чего! – возмутился я, помня, что всего неделю назад у него был инфаркт. Мы стояли на зашарканной больничной лестнице, куда Карина провела меня с помощью небольшой взятки в виде плитки норвежского шоколада, которую она сунула в карман дежурной медсестре. В обмен на это медсестра выдала нам два халата, застиранных до асфальтовой серости и без единой пуговицы, но зато точно с такими же черными штемпелями, какие были на простынях в гостинице «Армения» десять лет назад, в самую волшебную ночь моей жизни. «Б-ца N6 Ленгорздравупр Минздрав СССР» – извещали штемпеля на этих халатах.

– Странно, что они их еще не нумеруют, – сказала Карина, брезгливо набросив один из халатов на свой чистенький аэрофлотский пиджачок, а второй я набросил себе на плечи. Потом я взял у Карины одну из авосек, в которой были яблоки и кастрюлька с овощным супом, а вторую авоську – с винегретом и котлетами – Карина понесла сама.

Мы прошли с ней по длинным и пустым, с жутким запахом карболки коридорам и попали в холл – «красный уголок», набитый ходячими больными и больными в инвалидных колясках. На всех больных были одинаково блеклые больничные пижамы и тапочки на босу ногу, и все они, подавшись телами вперед, напряженно смотрели в черно-белый экран телевизора, поднятый на две больничные тумбочки. По телевизору шел прямой репортаж из Кремля, с заседания Верховного Совета СССР. Когда мы вошли, телекамера показывала какого-то депутата, который, стоя посреди зала, кричал:

– Мы обсуждаем проект закона о забастовках! Но формулировки, которые нам тут предлагают, практически исключают возможность этих забастовок! – он переждал шум кремлевского зала и продолжил: – И это делается в то время, когда в Донбассе за десять дней забастовки не добыто и тонны угля! Вы, товарищ Шилаев, понимаете, что вы нам предлагаете? Да если мы примем ваши формулировки, то завтра вообще вспыхнет всеобщая забастовка по всей стране!

– Правильно! Точно! Будем бастовать! – азартно зашумели больные в «красном уголке». Я подумал, что десять лет назад, в мое время, телезрителей так возбуждали только хоккейные матчи.

А телекамера уже перешла на Шилаева, лидера советских государственных профсоюзов. За ним был виден президиум съезда во главе с Горбачевым. Сидя в центре президиума, Горбачев нервно постукивал белыми пальцами по красной скатерти стола.

– Но товарищи! – сказал с трибуны Шилаев. – Здесь же все наоборот! Мы просим Верховный Совет предоставить право трудовым коллективам и профсоюзным комитетам объявлять забастовки в тех случаях, когда администрация не выполняет достигнутых договоренностей. – Где это написано? – снова крикнули ему из зала. Тут Карина высмотрела среди больных своего мужа и окликнула его: – Костя! Зайко!