Ожидание - Татьяна Каменская

— …а…а пельмени, ха-ха-ха, а, а гусь в яблоках, а телячья отбивная ха-ха-ха, а хо-лодец…

Они смеялись долго и весело. Но всё равно, мысленно, каждый из них знал, что в этом эпизоде заключается что-то смешное и ненормальное, не заслуживающее особенного внимания. И в то же время это что-то было страшное и противоестественное, и оно касалось их всех.

Да, что-то непонятное стало твориться вокруг, и не только в Лор-отделении. Эта нервозность ощущается даже в воздухе. В напряженных лицах людей, в их взглядах, улыбках, разговорах, в которых проскальзывает странная недосказанность. Может на всех так действует это странное и малопонятное слово — перестройка?

— Перестройка!

Ника усмехнулась, вспомнив, как её муж пришел недавно с работы растерянный и злой. Бригадиры и мастера сдавали экзамены на профпригодность по профессии. Ежегодные, обычные экзамены! Никто ничего не сдал, потому что никто не знал значения одного единственного слова — перестройка!

— А зачем она мне нужна? Зачем? — возмущенно допытывался Толик у Ники. — Я, как мастер, знаю всё по своей специальности. Всё с закрытыми глазами покажу и расскажу, всё по полочкам разложу. Если какой непорядок в работе, устраню. А тут у меня какую-то чушь стараются выведать. Что такое перестройка, и для чего она нужна?

Эти возмущенные диалоги повторялись уже несколько вечеров подряд, и Ника знала, что в конце концов её муж, никогда не любивший сквернословия, теперь же обязательно чер-тыхнётся, и произнесет какое-нибудь смачное ругательство. Она лишь осуждающе окли-кала мужа, показывая глазами на маленького Данила, копошащегося тут — же рядышком в газетах, лежащих на полу. На столе перед Толиком тоже лежала внушительная стопа газет, и он, с тоской взирая на неё, разворачивал одну газету за другой, бросал их вниз, на пол, где она тут-же подхватывалась неунывающим Данилкой. Глядя на радостного сына и унылого мужа, Нике хотелось хохотать до слёз, но она, пересилив себя, уходила из ком-наты на кухню, и там давала волю своим чувствам. Отсмеявшись, она начинала свою из-вечную кухонную возню, думая с удивлением о том, отчего её муж так не любит всю эту " газетную чушь". А она просто обожает газеты, только конечно не первую полосу, где море политики и всё то же самое, малопонятное слово — перестройка. Да, она знает, что от этого слова, ничего не значащего и непонятного для простых граждан веет страхом. Тем стра-хом, корни которого уходят в столичные события. И, несмотря на смех, она знает, что в ду-ше её навсегда поселилась тревога, которая подобно змее, вползает в её сердце и словно шевелится там, не давая ночью уснуть спокойным, безмятежным сном. А ведь завтра на работу, и ей надо встать свежей и отдохнувшей, чтобы идти в своё родное ЛОР-отделение, как это происходит уже почти восемь лет! Как много! И как быстро бежит время! Через две недели Гера пойдёт в школу, она уже почти взрослая. Ника вздохнула, и, взбив подуш-ку, легла на прохладную постель. Отпуск закончился и у детей, и у неё. Теперь всем пора работать.

Опять вздохнув, Ника закинула руки за голову и уставилась в потолок. Сна не было. В доме тихо, и это гнетёт. Сегодня Анатолий работает в ночную смену. Он опять, как и тогда, работает…

Тогда его так и не отпустили в отпуск, и он один оставался дома, пока Ника вместе с детьми отдыхала в Керкене, и у сестры в Дивногорске.

Ника улыбнулась в темноту, вспомнив, как она, приехав с детьми к Люсе, ходила ку-паться и загорать на плотину. Какой визг стоял в тот час. Кажется, дети решили совсем замерзнуть в ледяной воде горной реки, что бежала из ущелья. А однажды вместе с племянницей Настей они совершили поход в ущелье, и Ника собрала целую охапку це-лебных трав, отварами которых она будет поить детей зимой от простуды. Хотя им уже грех болеть. Они даже загорели за эти две недели, и возможно немного подросли. Да, от-дохнули они прекрасно, если не считать того, что случилось с ними в Керкене… Ника опять вздохнула, вновь подбила подушку, и легла, тесно прижав к щеке более прохладную сторону.

Три дня они провели у тёти Фани в Керкене. Тётя, постаревшая, похудевшая, но всё та-кая же весёлая и неунывающая, долго выговаривала Нике о том, что стариков забывать нельзя, что это непростительно и грешно. Ника молча соглашалась, таская ведра с водой на грядки перца, обвешанного огромными ярко-красными плодами, похожими издали на фонарики. Гера тоже помогала, поливая растения маленьким ведерком, но через полчаса прибежали подружки, и Гера, получив разрешение погулять, с шумом отбросила ведёрко, и, гикая, словно мальчишка, умчалась за калитку, где её уже ждали… Ника повернулась в постели, и кровать натужно заскрипела. Она вновь подбила подушку и, подложив её удобнее под голову, наконец, затихла. Кажется, сегодня она так и не заснёт. Воспоминания не дают ей покоя. Память упрямо ворачивается в Керкен, и всё пытается выявить новые детали, слова, взгляды…

Ах, эта память! Всё старается вспомнить что-то, всё тревожит душу, и не дает жить спо-койно. Если бы только знать, что эта встреча произойдет там, в Яру, она никогда, никог-да бы не ступила в Яр ногой, никогда не стала бы искушать судьбу, хотя…

Ника повернулась, легла на подушку, подложив под щеку ладонь.

— А может всё с точностью наоборот, она шла туда, потому что всё должно было про-изойти именно так, а не иначе…

Она вспомнила, как тётя Фаня долго что- то ей говорила, кажется, жаловалась на при-дирки вечно пьяного соседа, который с молодости был влюблён в тётю, а, теперь похоро-нив жену, вспомнил о былой безответной любви. Да, тётя Фаня выглядела довольно не-плохо для своих шестидесяти лет. Она и сейчас красивая женщина, без единого седого во-лоса, в длинной толстой косе до пояса. Черный волос отливает живым блеском, как и её глаза, во взгляде которых чувствуется лёгкое кокетство, как неотъемлемая часть кра-сивой женщины.

Ника устала, перетаскав на грядки с перцем порядочное количество ведёр с водой, и поэтому слушала тётю вполуха. Наступал вечер. Данил сидел рядом, и перебирал игруш-ки в своём маленьком рюкзачке. Геры не было видно. Видимо с подружками убежала иг-рать в Яр, и про всё забыла.

— Ну, негодница, она у меня получит! — сердито говорила Ника, переодеваясь в чистое платье.

— А ты своё детство вспомни! — говорила тётушка, хитро прищуриваясь. — До глубокой ночи носились по улице, чего только не вытворяли, даже ночью на кладбище бегали, а потом к нам прибегали ночевать, чтобы от матери не попало…

— Это было раньше тётя, но не теперь, когда кругом такое творится, что взрослому че-ловеку страшно становится, а что о ребенке говорить! — отвечала ей Ника, и тётя, вздохнув, соглашалась с ней.