Любовные утехи богемы - Вега Орион

Спустя пятнадцать лет после самой крупной резни, которую только знала Европа, новое сообщество бездельников и любителей разного рода роскошеств, о котором Байрон говорил, что он никогда в жизни не посещал его, кроме как после пятиминутных удовольствий, сделало состояние ресторана Гортони, Парижского кафе, Золотого Дома и Английского кафе. «Именно здесь расположено место свиданий самых блистательных и восхитительных женщин всей Европы», — не побоялся упомянуть «Словарь парижских памятников», увидевший свет в 1826 году.

Все сумасшедшие состоятельные люди, которые были известны в Европе, приезжали в эти магические места. Это был настоящий разгул экстравагантности и богатства. Каждый день в кафе Арди в полдень входил англичанин по имени Шмитт, выпивал там изрядное количество шато-марго, затем возвращался к себе, в отель Мерис, предварительно закусив все выпитое копченой селедкой. Верон рассказывал, что вокруг его имени на визитной карточке была гирлянда их бутылок и танцовщиц. Если у тебя не хватало ума, проще всего было изобразить из себя сумасшедшего, как поступал принц Кауниц, внук знаменитого министра Марии-Терезы, который постоянно шлялся без дела редингот с карманами, набитыми эротическими книгами. Его разорение протекало постепенно…

Эта мода повлекла за собой открытие в Париже бань, устроенных наподобие хаммамов, которые быстро стали местом встреч гомосексуалистов.

Знаменитые художники никогда — или практически никогда не отказывались от участия в декораторских работах в разного рода борделях. Среди них был и знаменитый Тоше, специалист по фрескам, которого его ученики называли «Лобком Шабанэ», поскольку он целый год провел в этом известнейшем парижском борделе, рисуя на его стенах сцены из «Тысячи и одной ночи».

Без этого декора из парижских борделей того времени улетучилось бы что-то крайне специфичное. В связи с этим будет любопытным упомянуть, что Флобер, посещая гробницу Луксора, очень смеялся, так как настенная живопись египтян напомнила ему о парижских публичных домах с их голыми шлюхами. Их прозрачные одежды, казалось, были выполнены прямо с рисунков — борделей работы Дивериа.

«Путеводитель парижских удовольствий» 1907 года предоставляет исчерпывающий (или почти исчерпывающий) перечень всех знаменитых кокоток, женщин полусвета и прочих шлюх, которые занимались проституцией в Париже. Лиана де Пужи соседствует там с Эмильеной д’Алансон, Прекрасной Отеро, Дианой де Жад, Клеменсией де Пибрак, Бланш де Невер, Агатой де Бопре и др. Кокотки попасть в такие издания считали за великую честь.

В правде я люблю то, что немного выходит за пределы нормального порядка вещей, некий риск, которого избегают, так как, я это знаю, правда может не быть правдоподобной.

«Мои мысли — это мои шлюхи», — говорил Племянник Рамо, гуляя в садах Пале-Рояля. «Мои картины — это мои радостные девочки», — мог бы сказать Энгр. Отдаваясь удовольствиям, которое он получал, рисуя картины, которые он сам называл картинами по склонности, то есть ню, Энгр часто терял из поля зрения, что выставляемая на публике картина должна не выходить за допустимые рамки. Так у него появилось обыкновение оставлять у себя некоторые из картин, что называется, «с сохранением неприличных мест», которые следовало бы выбросить.

Первой «пансионеркой» его сераля стала «Венера», которую он хотел отправить в Рим, но так и осталась висеть на стене в его дорогой мастерской. Именно там его ученику Амори-Дювалю удалось увидеть ее несколько лет спустя. «На дальней стене висела картина без рамки, его «Венера», и я признаюсь, что существует мало вещей, которые произвели бы на меня такое же живое впечатление, как вид этой картины», — писал он. Кроме того, немного позднее там появилась картина, которая впоследствии стала называться «Источник». В течение тридцати лет она была лишь «наброском», так как изображенные на ней лобковые волосы исключали всякую возможность ее показа на публике. «В углу его мастерской, — скажет еще Амори-Дюваль, — находилось изображение молодой девушки, нарисованной на желтоватой ткани, которая оставалась как бы в глубине. Ничто не в состоянии передать этого образа с натуры, который, я уверен, он сделал уже после того, как нарисовал «Венеру» (…). Впрочем, поза была та же: молодая девушка двумя руками выжимает свои волосы. Это изображение во всем напоминало этюд с натуры, так как самые интимные детали не были опущены». На ней были красные чулки чуть выше колена, как уточняет другой ученик. Лишь в семьдесят пять лет, подталкиваемый нуждой, Энгр решился продать ее. Но прежде чем расстаться с этим давно любимым образом, он зарисовал чулки и волосы на лобке, пририсовал кувшин на плече, трансформировав таким образом эротическую картину в ту почти глупую, которую мы сейчас знаем и бесстрастное совершенство которой позволит впоследствии Готье вознести до небес благочестие натурщицы. Слушая старого художника Френхофера, который говорит: «Моя живопись — это не живопись, это само чувство, сама страсть! Рожденная в моей мастерской прекрасная Нуазеза должна там оставаться… и может оттуда выйти только одетой», кажется, что слышишь голос Энгра: «Поэзия и женщина предстают обнаженными только перед своими любовниками». Так Энгр, одев двух своих Венер, то есть лишив их всего того, что было в них эмоционального и реалистичного, испортил их и превратил в очаровательную мазню, не более.

Изолировать себя в своей мастерской было для него радостью, свободой. В этом он очень похож на героев романтизма, которые, по примеру Фабрицио дель Донго, находили счастье в заточении. «Я буду жить в маленьком доме с краю сада, где я буду один и, как следствие, более свободен», — пишет он, едва успев приехать в Рим. Подобно настоящему затворнику, он наслаждается той свободой, которая так подходит для творчества. Никакой потребности в зрителях. Своему граверу Каламатте он говорил, что он, как Моцарт, поскольку творит лишь для себя и немногих своих друзей. Однако при этом его постоянно окружали натурщицы. Его вкус, его религия сводились к тому, чтобы окружить себя красивыми женщинами. «Если бы вы знали, какие крики восхищения он издает, когда работает со мной! — рассказывала одна из них. — Мне от этого становится совсем стыдно… И когда я ухожу, он провожает меня до двери, говорит мне: «Прощай, моя крошка» и целует мне руку».

«Что за жизнь я веду здесь! Она действительно восхитительна, так как это жизнь, наполненная занятиями. Я заперся в моей мастерской, каждый день я начинаю в девять часов утра и работаю до шести вечера, потом я ем, немного отдыхаю и начинаю готовить все необходимое для завтрашней работы… Я живу с природой и прекрасными моделями, которые дарят мне классическую красоту Фидия и Рафаэля и еще больше — если это только возможно — укрепляют меня в моих убеждениях, мнениях и вере, о которых мы так много говорили», — писал он своему старому другу Жилиберу.