Возрождение (СИ) - Воронин Дмитрий Анатольевич

Два дня назад… ага, как раз тогда, когда Лена должна была появиться в этой деревне. Совпадение? Да запросто.

— Не повезло, — вздохнул я, справедливо решив, что раз неведомый мне всадник отбыл, то и опровергнуть любую чушь, которую мне заблагорассудится нести, он не сможет. — Дела задержали меня, да и коня в дороге потерял, но всё ж надеялся успеть.

— О да, — с готовностью развила мысль женщина. — Он ждал тебя, воин, почти десять дней.

— Как твое имя, красавица? — поинтересовался я.

Быть может, комплимент из уст более… гм… взрослого человека произвел бы лучшее впечатление, но, видимо, хозяйку этого заведения не так уж часто баловали добрым словом. Она покраснела от смущения, улыбнулась.

— Мерна.

— Мерна… красивое имя, — нифига красивого, но почему бы не сказать, если мне это ничего не стоит. — Оррин ведь в твоей таверне ночевал?

Сомнительно, чтобы у проезжего человека было здесь жилье, как сомнительно и то, что в этом захолустье найдется другая гостиница.

— Истинно так, воин, — она снова улыбнулась, открыто и доброжелательно.

— Не сказал ли Оррин, почему уехал столь внезапно? Да ещё и в одиночку?

На мой взгляд, только сверхважные дела могли заставить благородного всадника — это, как я понимал, местный аналог рыцаря — торчать в этой дыре дольше, чем потребовалось бы на перекус и пересып.

— Кто я такая, чтобы всадник что-либо объяснял мне, — развела руками женщина. — Да уж, если на то пошло, и кому-либо другому. Только вот уехал он не один. Рабыню взял, как раз накануне.

— Рабыню? — я старательно изобразил удивление, одновременно мысленно благодаря местных богов за идею заглянуть в таверну. Чует мое сердце след сумасшедшей девчонки, ох, чует. — Зачем Оррину рабыня? Хотя… небось, молода и собой хороша?

Я постарался изобразить глумливую ухмылку, но тут же согнал её, заметив, как нахмурилась хозяйка.

— Пришла тут в нашу таверну девушка, нищенка, — пояснила она явно без особого воодушевления. — Худая, видать, давно голодала. Правда, ежели еды давать вдосталь, дабы в тело вошла, так и вовсе собой недурна будет. Видать, заприметил то твой всадник. Ну а она и сболтнула лишнего… про закон Идена-Заступника, что про нищих гласит, доводилось слышать?

На всякий случай я решил пожать плечами. Понимай как хочешь, то ли «бес его знает, что это за закон», то ли «да кто ж его не знает». Мерна решила, что я имею в виду первый вариант, и тут же пояснила:

— Старый закон, его сейчас не всякий и вспомнит. Мол, ежели у человека денег нет, да хозяина, да заступника, да родителей тоже — никого, кто мог бы за бедняка слово замолвить — то любой может такого назвать рабом. Фаррел и назвал. Лавена — она и не поняла, что вмиг свободы лишилась, улыбалась ему, глупая… хотя ведь закона не знала. А то, может, и промолчала бы.

— Лавена?

— Девку Лавеной звать. Купил он ей из одежды кое-что, у меня купил, не поскупился. На возок посадил, да сразу и отбыл.

Она подумала и помрачнела.

— Тут дело-то вишь какое, воин. Сцепился он тут с кэрлом из пришлых, Тристаном звать. Сцепился вроде как и по пустяку, охолонил того маленько, да вот мира меж ними так и не стало. У нас ведь как — могут друг другу и бока намять, и зубы покрошить, дело обычное. Потом пива по паре кружек в себя зальют — и смотри ж ты, друзья друзьями, словно с детства вместе росли. Потом снова подерутся, да опять помирятся. А тут уж не поладили так не поладили, Тристан на твоего Оррина волком смотрел, да и всадник кэрла не жаловал. И, видать, задело кэрла-то, что всадник девку себе в рабыни взял. Может, он и сам того хотел бы, не ведаю.

Она вздохнула.

— Может, потому и в путь торопился. От беды подальше. А Тристан то ли с зависти недоброе замыслил, то ли просто по своим каким-то надобностям уехал, про то не скажу. Но отбыл сразу, как только Оррин права заявил на Лавену. Только вот ежели Тристан и в самом деле чего удумал, найти помощников ему не в труд будет. Деньги у него водятся, а места тут неспокойные. Стражники, есть такое дело, разбойников ловят — да разве ж их всех выловишь… А у всадника и оружье дорогое, и конь немало статеров стоит. Про другую справу уж и не говорю, сразу ж видно, не бедствует.

— А куда уехал-то Фаррел?

— Да тут одна дорога…

Пообщавшись со словоохотливой Мерной минут пять, я одарил её ещё одной драхмой, получив от хозяйки головку сыра, каравай хлеба, несколько аппетитных на вид колбас и изрядный кусок окорока. Предложение отведать чего-нибудь горячего я отверг, ссылаясь на необходимость как можно быстрее отправиться в путь, дабы догнать господина.

В том, что этот всадник увёз Лену, я теперь не сомневался. Совпадали приметы, совпадал цвет волос — но это были признаки косвенные, хотя и многообещающие. А вот слова женщины о том, что бродяжку Лавену эльфы стрелами порезали — аргумент непрошибаемый. Никто из местных по доброй воле в лес не пойдёт, а если и пойдёт — получит от ворот поворот, но без членовредительства. Не нужны эльфам конфликты на пустом месте, настраивать против себя соседей, с которыми ведёшь дела — последнее дело. Ленка костёр у мэллорна развела, вот у вечно юных крыши-то и посрывало.

Теперь оставалась одна, но зато вполне серьёзная проблема. Транспорт. Всадник, как ему и положено по должности, уехал верхом. Девушка сопровождала его тоже не пешим ходом, следовательно, догнать их на своих двоих не представлялось возможным. Нужна была лошадь.

Я уж не знаю, зачем это понадобилось дяде Фёдору, но ездить верхом он меня обучил. Может, предполагал, что рано или поздно мы с ним пройдем по Тонкому пути и окажемся в мире, где водительские права, мягко скажем, не востребованы. Может просто считал, что верховая езда, как и владение оружием, умение ориентироваться на местности или навыки разведения костра в дождливую погоду, являются умением, необходимым мужчине, выбравшему столь необычный род занятий. Так или иначе, но несколько уроков я получил и теперь мог, пусть и без особой уверенности, лошадь оседлать и худо-бедно на ней усидеть.

На вопрос, где тут продают лошадей, Мерна покачала головой и объяснила, что всех хоть сколько-нибудь годных под седло животин скупили королевские посланцы. А те коняги, что привыкли тянуть плуг или телегу, под седло никак не пойдут, да и зазорно оруженосцу на кляче-то, ему конь добрый нужен.

Как подсказывала логика, если лошади скуплены здесь, то точно так же они скуплены и во всех ближайших деревнях. И либо оруженосец благородного всадника Фаррела Оррина отправится в дальнейший путь пёхом, либо — это в лучшем случае — на какой-нибудь телеге.

Внезапно на улице послышались крики.

— Что-то случилось?

Говорил я уже в спину женщине, торопливо выбегающей из таверны.

Небольшая толпа, из которой доносились вопли и плач, собралась у недавно покинутой мною лавки уважаемого и обиженного Охана Мак Кормика. Подойдя поближе, я понял, что мой отказ продать злополучное кольцо стал не последней неприятностью для торговца. Предпоследней. Потому как только что с ним случилась воистину последняя неприятность. Усатый, невысокий и невероятно широкоплечий стражник в весьма приличного вида кольчуге (как я чуть позже понял, это был десятник, командовавший местным крошечным гарнизоном) как раз проводил дознание, порыкивая на особо визгливых и довольно ловко вытягивая информацию из относительно вменяемых граждан.

Как я понял, почти сразу после моего ухода Мак Кормик покинул свою лавку, наказав какой-то женщине, сейчас громче всех голосившей и заливающейся слезами, приглядывать за хозяйским добром, оседлал лошадь и, взгромоздившись на неё, собрался куда-то отправляться. То ли упряжь оказалась с гнильцой, то ли изношена была сверх всякой меры — в общем, лопнула подпруга, вследствие чего седло съехало набок и торговец плюхнулся на землю. Лошадка была невысока, падение ничем особо серьёзным ему не грозило, но вмешался его величество «закон подлости». И теперь Охан лежал пластом, не подавая признаков жизни, а вокруг его разбитой о случайно подвернувшийся камень головы расплывалось тёмное пятно. У меня мелькнула мысль хоть пульс пощупать у торговца, но я решил, что местные не поймут. Да и опытному десятнику определить, что перед ним лежит труп, труда не составило.