Орлы над пропастью - Евгений Токтаев

Лукулл хотел задать еще вопрос, но Тимофей внезапно воскликнул:

— Вот он! Мелеагр, ты видишь?

— Где-где?

— Взгляни правее, — наварх вытянул руку, указывая на укутанное дымом скопление кораблей на правом траверзе "Птолемаиды", — видишь?

— "Бромий" справа по борту! — заорал триерарх, — руль на левый борт[102]!

Из густого облака дыма показался золоченый нос флагманской гептеры Неоптолема. На голом, лишенном паруса акатионе, развевался стяг Митридата. Лукулл пригляделся и отметил, что гептеру от триеры отличить действительно нетрудно. Оба корабля имели три ряда весел, но гептера была выше и гораздо шире. В каждой секции из трех весел, расположенных лесенкой, работали семь человек — трое на верхнем ярусе и по двое на нижних. Плоскодонный гигант, обладавший скверной мореходностью, казался неповоротливой плавучей крепостью, но передвигался довольно шустро.

— Рассчитываешь, что флот, лишенный командующего обратиться в бегство? — спросил легат.

— Нет. На суше — возможно. Так побеждал персов Александр. Здесь — вряд ли. Посмотри кругом. Какое уж тут управление, каждый сам за себя.

Насчет потери управления наварх лукавил. Возле правого борта "Птолемаиды" появилась легкая эпактида. Ее командиру Тимофей, указывая рукой в сторону берега, прокричал какой-то приказ на плохо понятом Лукуллом египетском диалекте общегреческого языка. Командир посыльного суденышка кивнул и эпактида, как птица, унеслась прочь.

Флагманы сближались по сжимающейся спирали, обмениваясь градом камней из палинтонов. Подставлять борта таранному удару никто не собирался, однако, кормчий "Бромия" оказался расторопнее. Бронзовый бивень гептеры, украшенный бараньей головой, лишь скользнул под водой по обшивке "Птолемаиды", но один из чуть торчащих в стороны проемболлонов впился в тело пентеры. Затрещало дерево. От удара гептеру повело в сторону, и проемболлон выскочил наружу. Пробоина была выше ватерлинии, но при столкновении пентера накренилась, зачерпнув воды.

"Ворон", навязанный Лукуллом Тимофею (тот не сильно сопротивлялся), как подкошенный рухнул на высокий борт "Бромия", ломая ограждение. Длинный бронзовый клюв прошил палубные доски насквозь и размозжил голову одному из гребцов ярусом ниже. Легионеры, выстроив щитами некоторое подобие черепахи, двинулись на мост. Египтяне и понтийцы заваливали друг друга дротиками. На мосту атакующих встретили халкаспиды — отборные бойцы Неоптолема.

— А-а! Сдохни, сука, весло тебе в жопу!

— Навались, навались на римских говноедов, ребята!

— Futue te ipsum, fellator!

Квинт дрался молча, однако никто вокруг него себя подобной сдержанностью не утруждал.

Верхняя палуба гексеры уже была очищена от понтийцев и римляне схватились с вооруженными чем попало гребцами. Те серьезной опасности для легионеров не представляли, и бой превратился в бойню. Кое-кому из транитов удалось прыгнуть за борт, но большинство гребцов оказались запертыми в тесном внутреннем пространстве гексеры. Не имеющие доспехов, хотя бы даже щитов, вооруженные кинжалами и короткими мечами, они умирали один за другим, страшно крича, не в силах сдержать напор римлян. Вскоре все кончилось, и Квинт едва не оглох от восторженного рева победителей.

Префект устало привалился к мачте и попытался оттереть кровь с лица. Он был залит ею с головы до ног, но вся она — чужая, Квинт не получил ни царапины. Сказать по правде, этот бой не оказался для него слишком тяжелым.

— Трибун! Живой!

— Вроде того. Рад, что и ты жив, Луций.

— Что дальше?

— Понятия не имею. Я вообще-то второй раз в морском бою. На суше бы сейчас сгруппировались и пошли бить врага дальше. А тут...

А тут все иначе. Нефер с помощниками держали совет, что делать с захваченной гексерой. Бросить ее или попытаться заделать пробоину. Пока совещались, в противоположный борт гексеры воткнулась понтийская триера, спасающаяся от гигантского факела в который превратилась связка кораблей неподалеку. Понтийцы удирали, не разбирая дороги, места для разворота совсем не было, а где свой, где чужой, поди разбери в такой мясорубке. Вопрос решился сам собой.

"Три Хариты" осторожно сдали назад, освобождая застрявший таран, и мертвая гексера начала тонуть. Что дальше случилось с въехавшей в нее триерой, Квинт уже не увидел. Он совершенно утратил чувство времени. Схватка на борту понтийского корабля одновременно казалась ему и скоротечной и бесконечно долгой. Возвращаясь в реальность, он крутил головой по сторонам, пытаясь оценить текущую обстановку.

Изменения были впечатляющими. Нигде вокруг не просматривались движущиеся корабли, все они либо тонули, либо горели, либо, сцепившись бортами, служили плавучими помостами для упоенно режущих друг друга людей. А часто все это наблюдалось вместе. Десятки, сотни моряков оказались в воде, но даже там некоторые продолжали воевать за или против Митридата, не задумываясь, зачем им это, когда собственная жизнь висит на волоске.

Опытный триерарх Нефер не бросился сломя голову в очередную атаку и осторожно вел корабль среди островков смерти подальше от берега, выбираясь из жуткого месива. Римляне вновь подняли "ворон" и изготовились к следующей схватке.

Квинт тер слезящиеся от дыма глаза, высматривая очередного противника. В мозгу пульсировала единственная мысль:

"Кто побеждает?"

Трибун не мог этого понять, как ни пытался. Зато мог Тимофей.

Палубы обоих флагманов побурели от крови, но на "Птолемаиде" ее было пролито куда меньше, чем на "Бромии". Бойцы понтийского наварха дрались, как львы, но неумолимо пятились назад, на корму, где организовывался последний очаг сопротивления. Римляне одолевали. Золоченое знамя Ахеменидов уже располосовали на куски и растоптали калигами. Еще одно знамя все еще развевалось на корме, и к нему рвался трибун Постумий, сражавшийся в первых рядах.

— Неоптолем!

Выкрикивая имя наварха, трибун лично отправил к Перевозчику уже с десяток храбрых понтийских воинов. Он, Гай Постумий, никогда не отсиживался за спинами своих солдат, как многие из, формально равных ему, сопливых мальчишек-трибунов. Сулла особенно охотно привечал таких командиров, умных и смелых, не уступающих опытом центурионам, не страшащихся кровавой схватки. А Гай к тому же происходил из знатного патрицианского рода — несомненное достоинство в глазах главы партии оптиматов.

— Неоптолем! Выйди вперед и сражайся, как мужчина!

Ответа не последовало. Наварх не горел желанием умереть с мечом в руке. Прижатый к корме собственного флагмана, он был поглощен мыслями о спасении и не видел, что проигрывает не только один этот бой, на палубе "Бромия", но и все сражение.

Зато видел Тимофей. Египетский наварх в силу возраста не бросился с мечом на врага, предоставив сие молодым, но оставаясь на вершине боевой башни, продолжал руководить битвой. Все шло по его плану. Понтийцы выйдя из-за мыса, стараниями Леохара ввязались в сражение нестройно, без должного согласования, слишком хаотично. Действия иных командиров, коими восхищался Скат, были тем исключением, что заставило чаши весов колебаться какое-то время в нерешительности. Но вскоре жребий Лукулла, а может Тимофея, потянул вниз. Пираты понесли изрядные потери, но именно они явились родителями победы союзников. Не кровавая схватка главных сил и не внезапный удар родоссцев, не замеченных Неоптолемом, чье внимание было целиком занято дракой с пентерами — именно пираты решили исход битвы при Лекте Троадском. Отряд Дамагора лишь довершал разгром митридатова флота, отрезав от берега пытающихся спастись понтийцев.

Впрочем, кое-какая мелкая рыбешка проскользнула сквозь ячейки ловчей сети. Среди убитых и захваченных в плен на "Бромии" понтийцев не оказалось их предводителя. Неоптолем бежал на посыльной эпактиде задолго до финальной развязки, бросив на произвол судьбы верных ему людей, до конца выполнявших свой долг.

Узнав об этом, Лукулл с досады крякнул, но, пожалуй, лишь для порядка. Причин для огорчения не так уж много. Да, потери союзников весьма велики, да, злые языки скажут потом, что у Лукулла кораблей было больше. Дураки всегда найдутся. Умные же, прикидывая, сравнивая силы сторон, в восхищении пели хвалебные дифирамбы Луцию Лицинию, навечно оставив в тени истории имя истинного победителя.

Север, Барбат и Лапа уцелели в этой битве, приобретя заслуженное уважение со стороны сулланцев. Погибли многие из их товарищей, но кое-кто выжил. Нашелся Бурос, дравшийся на "Атропе", которую понтийцы смогли отправить на дно. Фракиец отделался небольшими ожогами, нахлебался соленой воды, но в целом был вполне себе жив-здоров и бурно радовался встрече с товарищами. Квинт ликовал вместе со всеми, загнав подальше темные мысли о своей неопределенной дальнейшей судьбе. Сейчас герои-победители, они все еще балансировали на лезвии бритвы в ожидании встречи с Суллой, и никто из них не знал, что готовит завтрашний день.