Кристальный пик - Анастасия Гор

одежке цвета традиционного для Дану пурпура, Солярис выглядел как принц, а не как зверь, когда вместе мы выдвинулись в тронный зал Дайре, оставив Кочевника, Мелихор и Тесею готовиться к дальнейшему путешествию.

Если снаружи замок Дану казался воплощением изящества, устремленным к небесам даже выше, чем замок Дейрдре, то внутри его архитектура напоминала обычное жилище высокородных господ — словом, было куда скромнее. В коридорах раскачивались люстры-хоросы с зелеными огнями без свечей, а вместо лестниц замок пронзали те самые лифты, один лязгающий звук которых едва не доводил меня до обморока. Помимо них и часов, замок оснастили и другими драконьими изобретениями, невиданными мною даже в Сердце: например, лира, играющая сама по себе, или странное железное дерево, по ветвям которого скакали кошки, коих в замке Дану было немерено. Судя по их лоснящейся шерсти и жировым складкам, они жили здесь вовсе не для охоты на крыс, а чтобы радовать собой гостей. Этакая часть интерьера, пушистая и мяукающая на витражные окна, когда за ними проносились крылатые тени.

Именно их обладатели помогли нам донести Соляриса до замка, когда он потерял сознание у ворот, истекая кровью. Его сородичи наводнили Луг и теперь составляли около половины от числа коренных жителей города. Некоторые драконы даже служили хускарлами и тоже носили пурпурные таблионы, хоть и обходились без мечей. Они же отворили перед нами двери в тронный зал, где не было никого, кроме Дайре, пары играющих под окнами кошек и его матери, напавшей на нас с Солярисом с неба.

— Мераксель, — позвал ее Дайре повелительным тоном, сидя на своем троне. Серебряная диадема почти терялась в его русых косах, как монета в поле пшеницы. — Мераксель… Мама.

Не дождавшись ответа, он многозначительно повернулся к ней, стоящей по правую его руку. Вечно юная ликом, но старая душой, Мераксель определенно напала на нас у границ Луга намеренно, а не случайно, как признала под давлением Дайре сквозь зубы:

— Смилуйтесь, драгоценная госпожа. Простите меня за столь скверный проступок. Все люди моего сына сейчас на войне, сражаются с Немайном во имя вашего рода и вашей власти, потому я временно заменяю их и караулю внутренние границы туата. Каждый дракон, прибывающий в Дану, обязан внести свое имя в перепись населения. Потому каждого из них я знаю лично. Увидев дракона-чужака, летящего с севера, а не с востока, где находится остров, я решила, что это может быть одичалый из Диких земель… Такие прецеденты редки, но случаются. Не разобравшись в ситуации, я атаковала, дабы защитить владения сына. Каюсь за свою недальновидность, госпожа.

Несмотря на долгие объяснения и открытое признание вины, голос Мераксель оставался бесцветным, и не было в ней не только раскаяния, но и даже мало-мальского уважения, поскольку она так ни разу и не посмотрела ни мне, ни Солярису в глаза. Даже не поклонилась, как велел этикет. Это можно было бы списать на ее неопытность и незнание людских традиций, не проживи Мераксель в Дану более двадцати лет.

Неужто я настолько впала в ее немилость тем, что сорвала план Сенджу и не позволила сжечь весь людской мир дотла? А ведь это именно я простила ей ее коварство и распорядилась сохранить трон за Дайре, младшим из ярлового рода, вдобавок еще и незаконорожденным.

— Я также прошу прощения от имени своего туата, драгоценная госпожа. Отрадно видеть, что вы не пострадали, — произнес Дайре сухо, косясь на мать с недовольством, но без того жестокого укора, который она заслуживала. — Клянусь четырьмя богами, подобное произошло в первый и последний раз. Мераксель уже сняла с себя полномочия по защите границ. Отныне она мой сенешаль. При дворе ее неумение управлять душевными порывами не так опасно, как в небе, — добавил он, хотя наказывал ее скорее для наглядности, дабы этим не занялась я. — Каждый должен находиться на своем месте и не забывать о нем, верно я говорю, матушка? — «Матушка» опустила взгляд, выражая смирение, в которое не верилось точно так же, как и в то, что она действительно вцепилась в Соляриса ненароком. Однако бессмысленно было бы требовать от нее чего-то большего. Понимая это, Дайре продолжил со вздохом: — Итак… Если конфликт можно считать улаженным, позвольте мне посвятить вас в курс дела относительно нашего текущего военного положения, драгоценная госпожа. Как мы и договаривались, ярлскона Ясу успешно удерживает Немайн с юга, в то время как с востока мои хирды…

— Я здесь не за тем, чтобы говорить о войне, — прервала Дайре я несколько смущенно, понимая, как странно, должно быть, это выглядит, когда королева, чьи земли пытаются отнять, беспокоится вовсе не о них.

Дайре явно подумал о том же самом, оттого и поинтересовался так неловко:

— Хм… Зачем же вы прибыли в Дану, госпожа? Снова держите путь через Луг в Сердце?

Я прочистила горло и подошла к его трону. Пускай тот и не мог сравниться с королевским, но все равно выглядел внушительно, установленный на платформе с пятью ступеньками и вырезанный из каштановой древесины. С желто-кремовых стен на нас взирали фамильные гобелены, а зеркальные колонны — точь-в-точь как в моем замке — зрительно расширяли пространство, из-за чего зал казался бесконечным в длину и высоту.

Так же, как за моим троном, за троном Дайре возвышалась статуя из нефрита, но то была не Великая королева, а Королева-мать, как прозвали саму Дану за ее мягкое сердце и большое семейство, насчитывающее столько же родных детей, сколько приемных. В одной руке статуи лежала раскрытая книга, а в другой — новорожденное дитя, примыкающее ртом к голой материнской груди. Короной ей служили птичьи крылья, растущие откуда-то извне и явно не принадлежащие ей, но оберегающие. То были крылья Совиного Принца, покровителя хитрецов и мудрецов, знаний и искусства.

— В этот раз сам Луг и есть наш пункт назначения, — произнесла я, закончив бегло осматривать зал и остановив взгляд на Дайре. — Сегодня последний день летнего Эсбата, и в лесах вашего туата есть кое-что, что нам надо отыскать до того, как этот день закончится.

Дайре понимающе кивнул и поднял руку, жестом веля Мераксель покинуть зал и оставить нас наедине, но Солярис, до сих пор молчаливый и неподвижный, вдруг отошел от дверей, где стоял прежде, и оказался со мной на одной линии. Его дыхание, раскаленное солнечным пламенем, томящемся в груди, обожгло мне ухо.

— Пусть останется, — прошептал он. —