Смерть в Париже - Владимир Рекшан

Небо такое невинное, ясное. Что-то тарахтит в нем. И вот это «что-то» — пузатенький вертолет — возникает над фермой, делает круг, уносится с глаз долой, возникает снова и совсем низко.

Вот она, смерть моя! — бабушка с косой.

Какого хрена Арсен возится! Ворота конюшен открыты — пять штук их, — и за воротами видны блестящие тела и точеные ноги. Кажется, слышно, как стучат копыта…

Вертолет повисает над двором, и в его дверцу высовывается дядя с предметом — из предмета начинают пулять, блин, запуляют, блин, до смерти. Поднимаюсь и бегу — бью в пузо чудо-техники… Паша пугает чудо помповой пушкой. Пугает и падает. Попадает, похоже… Вертолетик сваливает, а Паша так и остается лежать.

Дымок над конюшней. Выглядываю на полсекунды из-за заборчика. Мать моя! «Это бело-гвардейски-е це-пи!» — сама поет песня в голове. Белогвардейские или красноармейские… Бегу к Гойко и падаю возле него на колени.

— Гойко? — спрашиваю и трясу его за плечи. — Ты живой, Гойко? Живой или нет?

Гойко не живой. Он мертвый. Он не Гойко, а Паша. Мертвый Паша лежит. Мертвее не бывает.

Кони, кобылы, мерины и жеребчики. Дым уже столбом над конюшней — у Арсена получилось. Непарнокопытные скачут по двору и поднимаются на дыбы от ужаса; красивые, гады! Красивые гады и затоптать могут.

— Арсен! — кричу.

— Я здесь, лейтенант! — слышу в ответ, но Арсена не вижу.

Подбегаю на корточках к широким деревянным воротам. Пули, блин, над головой.

Кони, кобылы, мерины и жеребчики.

Выдергиваю жердь-запор. «Норки нараспашку!» Чудо-стрекоза выныривает. За что же они лошадей так не любят? Не любят и пуляют из вертолета. Мерины и жеребчики! Звери падают и кричат почти. Другие, сбившись в кучу, самовыдавливаются на волю. Арсен и я. Кони, кобылы, мерины и жеребчики вокруг — сейчас затопчут. Сейчас пуля с неба прилетит. Сейчас — «белогвардейские цепи». Где Гусаков? Где мсье сраный? Кто эту мудацкую операцию разрабатывал?..

— Арсен! — кричу. — В кусты к машине.

— Я здесь, лейтенант! — кричит Арсен.

Кричит и падает. Нет Арсена.

Кони, кобылы, мерины и жеребчики несутся прямо на тачки — от них лупят в дюжину стволов, а я тем временем сворачиваю направо, выбрасываю «узи» к едрене-фене. Рожки кончились, да и вообще… Валить надо, а не стрелять. Только «макар» в руке как влитой. Кто ж его влил туда, мать?!.

Моторы за спиной, пропеллеры над головой. Тачка с мсье Гусаковым в кустах. Лечу сквозь — прутья бьют по лицу, рассекая в кровь.

Тачка в кустах целехонькая, и целехонький мсье Николай Иванович перед тачкой с охапкой стволов, гранат, дымовых шашек.

— Мать твою мать! — ору. — Мать твою мать!

— Кто та-ам? Что та-ам? — заикается мсье.

— Мать твою мать! — ору. — Мать твою мать!

— Что де-елать? Бежа-ать? Стреля-ять?

— Мать твою мать! — ору. — Мать твою мать! Стрелять и бежать? Куда бежать?! Нас завалят! Вот они!

Они — да, «белогвардейские цепи». Выныривает с дороги «лендровер», а за ним легковуха. Они заметили, куда я драпанул, или погнали наугад?

Выхватываю из охапки «узи» и несколько рожков.

— Крышка нам! — ору. — Крышка от гроба!

Мсье Николай Иванович вдруг преображается.

Становится бодрым и деятельным, каким я уже видел его однажды. Жить нам осталось две минуты, три — если повезет.

— Не крышка! — орет в ответ. — Не крышка от гроба!

— Мать твою мать! — ору и луплю из «узи». — Мать твою мать!

До фига их повыскакивало из тачек, и они залегают возле машин, отползают в стороны и чешут в ответ. Прутья кустарника валятся, словно их коса косит…

Сзади запахло противно. Белое молоко с неба… А солнце дня? А голубая глубина?.. Это дым валит. Почему — дым? Кто говорит? Ах дым! Молодец, милый мсье Николай Иванович Гусаков, семантик и семиотик! Дымовая шашка, из дымовой шашки дым! Сейчас мы в дым сиганем…

— Саша, мать твою мать! — орет Гусаков. — Уходим в лес, мать твою мать!

— Да, Коля, — ору, — мать твою мать твою мать! Винтим отсюда на хер!..

— Где ты, Учитель-Вольтер?

Нет ответа.

Мы сидели на берегу ручья, и я занимался делом прозаическим, но необходимым — считал оставшиеся в обойме патроны. Осталось два.

— Последний себе, — родилась шутка, — а вот первый — тебе, Коля.

Коля, он же мсье Николай Иванович, сидел на шарообразном валуне и смотрел хмуро:

— Плохая шутка, Саша.

— Жизнь плохая, а шутка хорошая. Справедливая.

Он пожал плечами и кивнул согласно.

— У меня нет мыслей, — произнес мсье Коля. — Одна есть, но страшная.

— Не надо страхов. Как выбираться отсюда?

— Пойдем к дороге и найдем машину.

— А где тут дорога?

— Не знаю. Найдем. Тут везде дороги.

— Нас ждут на дорогах. Говорю как советский офицер.

— Везде могут ждать. Не жить же здесь!

— Жить оно лучше, чем не жить.

— Откуда ты знаешь?

— А Габрилович? Он ведь отвечает за обратную дорогу.

— Вдруг это работа Габриловича?

Таких предположений от мсье Коли я не ожидал. Но какие бы противоречия ни раздирали их, скажем так, преступное сообщество… Троих бойцов уложить?..

— Нет, такого просто не может быть! — отмахнулся Гусаков сам от себя. — Это Корсиканец.

— Как так?

— Вот так! Что толку говорить! После. Идем.

Мой комбинезон хоть и выглядел не лучшим образом, но все-таки был одеждой рабочей. Гусаков же, в щеголеватом и рваном одеянии, небритый, мог вызвать просто переполох. Перед тем как рвануть в дым, мсье Коля схватил из багажника сумку, предполагая, что это одна из сумок с оружием. Скорее всего он ничего не предполагал, а поступил инстинктивно. В сумке оказалась моя красивая одежда, и я предложил Гусакову переодеться. В результате он облачился в комбинезон и стал рабочим электрической компании, а я — парижским хлыщом, неведомо как заблудившимся в бретанских лесах.

На лесистом невысоком холме стояла неприметная церквуха, сложенная из грубых камней и мало похожая на обычно изящные и худощавые католические храмы. Мы натолкнулись также на деревенское кладбище и стали молча пробираться вдоль надгробных плит — на их плоскостях весело играло солнце, и день казался бесконечно мирным. Гусаков более не жаловался на неудобный комбинезон и на свежую мозоль, только пыхтел за спиной и все.

Вдруг мелькнуло что-то цветастое впереди. Мы замерли, присев на корточки. То, что предстало нашим взорам, показалось таким нелепым, чужеродным на фоне утренней бойни, все еще стоящей перед глазами. А разыгрывалась перед нами сцена просто жизнеутверждающая. Молодой упитанный человек торопливо задирал красно-клетчатую юбку девице. Лица человека не было видно, поскольку действия его приближались к решительному жесту, не встречая сопротивления. Декабрьское кладбище не лучшее, конечно, место для любовных утех; но это было их католическое дело.

…Есть женщины крепкие на передок и злые, а есть слабые на передок и добрые, готовые совокупляться на чердаках и в подвалах, в гардеробах и в ванных на вечеринках. А чем кладбище хуже?..

Стараясь не помешать хитросплетению тел, мы осторожно обогнули церквушку и спустились с холма к дороге.

На этой самой дороге стояла незапертая машина — старенький «пежо». Ключи лежали на водительском сиденье. Да, любовная страсть и слабости передка приводят в первую очередь к материальным потерям. У любовной парочки появилась возможность покувыркаться на кладбищенских просторах…

— Садись за руль, — сказал я мсье Коле.

— Ага, — ответил мсье Коля и прыгнул за руль, а я сел рядом.

Мы тронулись с места, и никто не закричал и не стал стрелять нам в спину.

Глупее наряд для Гусакова сложно придумать. На какое-то время я обзавелся собственным шоферюгой — небритым и мятым. Печка в «пежо» работала плохо, а Коля еще и стекло на дверце опустил. Я сидел, запахнувшись в новенькое пальто из магазина «Burton», и смотрел в окно на незнакомую мне дорогу. Смотрел, но ничего не разглядывал и не замечал. Об утреннем кошмаре не хотелось вспоминать. О моем состоянии можно сказать, как говорят спортсмены, — сгорел. Избыточный выброс адреналина скоро приводит к апатии. Вот она, апатия, при мне.

Николай Иванович крутит руль, достает из кармана радиотелефон и нажимает кнопочки. Он разговаривает с Габриловичем.

— Все очень плохо, — слышу, как говорит Гусаков. — Потом! Встречай нас. Да, на трассе!

Они договорились о встрече не доезжая Понтиви. Что такое Понтиви? Город? Река? Не знаю. Когда мы сюда ехали, я в кузове спал…

Закрываю глаза и начинаю дремать. Болит коленная чашечка и ссадина на шее. У Гойко, Петро, Марко не болит теперь ничего. «Сербский след» мы все-таки оставили — у Паши в кармане так и осталась лежать пачка сербских сигарет. Вот закурить бы…