Владимир Высоцкий без мифов и легенд - Виктор Бакин

У меня гитара есть — расступитесь, стены!

Век свободы не видать из-за злой фортуны!

Перережьте горло мне, перережьте вены —

Только не порвите серебряные струны!

Так поют сейчас наши народные поэты, действующие во­преки всей теории и практике насаждаемой сверху «народности», которая, конечно же, совпадает с понятием «партийности» и никого не волнует, никому не западает в память и существует в разрежен­ном пространстве — вне народа и без народа, услаждая лишь слух начальников, да и то пока те бегают по кабинетам и строчат докла­ды друг другу, по инстанции, а как поедут домой, да выпьют с ус­татку законные двести граммов, так и сами слушают, отдуваясь, маг­нитофонные ленты с только что ими зарезанной одинокой гитарой. Песня пошла в обход поставленной между словесностью и народом, неприступной, как в Берлине, стены и за несколько лет буквально повернула к себе родную землю. Традиции старинного городского романса и блатной лирики здесь как-то сошлись и породили совер­шенно особый, еще неизвестный у нас художественный жанр, за­местивший безличную фольклорную стихию голосом индивидуаль­ным, авторским, голосом поэта, осмелившегося запеть от имени жи­вой, а не выдуманной России. Этот голос по радио бы пустить — на всю страну, на весь мир — то-то радовались бы люди...»

Арест и лагерь сделали А.Синявского осторожным конспира­тором — он не назвал фамилии Высоцкого в статье, не желая ему навредить.

Когда Высоцкий только пришел на «Таганку», он был очень дружен с Эдуардом Арутюняном, Борисом Буткеевым, Эдуардом Кошманом — и все это были «пьющие ребята». Да и сам театр бу­дут часто называть «театром пьющих мужчин». Неоднократное «на­рушение режима» этой компанией привело 3 октября к заседанию месткома с повесткой «о недопустимом поведении артистов Высоц­кого и Кошмана». Предупредили... Не внял и на неделю уехал в Бе­лоруссию на съемки. 15 октября — новое осуждающее собрание.

К этому времени в театре сформировалось ядро довольно силь­ных актеров, и было мнение оставить человек 20 — 25 при преж­нем фонде заработной платы. Желание актеров зарабатывать боль­ше привело к очень острому обсуждению и осуждению. Больше всех кричал А.Васильев: «Уволить! Выгнать!» Не выгнали, объявили вы­говор. Ю.Любимов категорически настаивает на добровольно-при­нудительном лечении.

15 ноября Высоцкий добровольно без конвоя ложится в боль­ницу № 8 им. З.П. Соловьева. В то время эта специализированная психоневрологическая больница на Шаболовке, как ласково ее на­зывали сами врачи — «соловьевка», считалась одной из лучших в России. Попасть туда на лечение было сложно, больных клали в «соловьевку» только по направлению диспансерного отделения больни­цы. На этот раз «направлением» послужила просьба Ю.Любимова.

Вспоминает психиатр Алла Машенджинова, которая на про­тяжении многих лет была лечащим врачом Высоцкого: «Как-то ко мне в больницу приехал художественный руководитель Театра на Таганке Юрий Любимов и попросил отпускать Володю на спектак­ли. Я согласилась, но только с сопровождением. За Володей вече­ром приходила машина, и я попросила аспиранта Мишу Буянова сопровождать Высоцкого в театр. Попасть тогда на «Таганку» было невозможно, и Миша с радостью согласился. Он несколько раз со­провождал Высоцкого до театра и обратно. Конечно, до конца по­верить в то, что он болен, Володя не мог. Ему казалось, что если захотеть, то пить можно бросить самостоятельно. Часто навещала Высоцкого его жена Людмила, которая приходила в больницу вме­сте с детьми».

Вспомнила Алла Вениаминовна и звонок к матери Владимира, который состоялся, когда сын впервые попал в эту больницу: "Если бы она проявила хотя бы сотую долю того внимания, с которым уча­ствовала в посмертном признании имени Высоцкого, для Володиного выздоровления это было бы жизненно важно. Она была жестким человеком. Как Володя мне тогда сказал: «Да не звоните вы ей, она все равно ко мне не придет...» Обычно меня осаждали родители дру­гих больных, чтобы рассказать историю болезни своих детей. Мать Владимира на мой звонок ответила строго: «Нечего мне звонить, он взрослый»". Больше А.Машенджинова ей не звонила.

В.Высоцкий — И.Кохановскому: «А теперь вот что. Письмо твое получил, будучи в алкогольной больнице, куда лег по настоя­нию дирекции своей после большого загула. Отдохнул, вылечился, на этот раз, по-моему, окончательно, хотя — зарекалась ворона не клевать, но... хочется верить. Прочитал уйму книг. Набрался характерностей, понаблюдал психов. Один псих, параноик в тихой форме, писал оды, посвященные главврачу, и мерзким голосом чи­тал их в уборной...

Сейчас я здоров, все наладилось. Коля Губенко уходит снимать­ся, и я буду играть Керенского, Гитлера и Чаплина вместо него. Ман­драж страшный, но — ничего. Не впервой!

Вот, пожалуй, пока все. Пиши мне, Васечек, стихи присылай. Теперь будем писать почаще. Извини, что без юмора, не тот я уж, не тот. Постараюсь исправиться. Обнимаю тебя и целую. Васек».

Впечатления от пребывания в больнице стали сюжетом песни, написанной сразу же после выхода:

Куда там Достоевскому с «Записками...» известными!

Увидел бы покойничек, как бьют об двери лбы!

И рассказать бы Гоголю про жизнь нашу убогую!

Ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы!

Он пробыл в больнице до 6 декабря. Лечение, действительно, помогло, и какое-то время ему казалось, что пришло избавление. Ре­миссия продолжалась около двух лет, и он держался даже, казалось бы, в самой располагающей для выпивки обстановке.

Вспоминает А.Городницкий: «В шестьдесят пятом году во время служебной командировки в Москву я позвонил ему домой. Встрети­лись. Это был, по существу, единственный раз, когда мы просидели с ним у него дома всю ночь. Пели песни, разговаривали. Помню, он отказался от налитой рюмки, а когда я начал подначивать его, что­бы он все-таки выпил, грустно сказал: "Погоди, Саня, и ты еще до­живешь до того, что будешь отказываться"».

«ТАГАНКА» — ТЕАТР ЛЮБИМОВА

Мы всегда были винтиками в театре одного режиссера.

Валерий Золотухин

И никогда не знаешь, как лучше ответить.

Ог­рызнешься — получишь горячую порцию «правды жизни»,

промолчишь — разозлишь его не меньше,

и разольется кипяток густой унижающей брани —

аж пар гуляет над прибитыми актерами.

Вениамин Смехов

К концу 65-го года постепенно выработался свой самостоятель­ный почерк, особый стиль «Таганки», отличающий этот театр от всех остальных. Актеры этого театра даже внешне отличались от других — они не только ходили повседневно в джинсах и свите­рах, но так и выходили на сцену. Режиссер создал великолепно тре­нированную, музыкальную труппу, добиваясь от артистов вирту­озного владения телом, доводя актерскую пластику чуть ли не до уровня цирковых трюков. Сегодня Юрия Любимова называют ге­ниальным режиссером, создавшим на основе традиций Вахтанго­ва, Мейерхольда, Брехта собственный театральный стиль, новый сценический язык.