Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

– Этой дьяволице служу.

Навалился на Амалию медведем. Она засмеялась, подставляя себя поцелуям, запела:

– Полюбила я соколика, да не франта-алкоголика. Полюбила я любовничка. Полицейского чиновничка. За бутылку «лисабончика».

Дареный крестик мотался по взмыленному телу, и, целуя твердые соски, Кержин тыкался в Спасителя губами.

– По макушке его гладила, плешь любезному помадила…

Ойкнула, когда Кержин резко перевернул ее на живот.

– Возьми цитру, – сказал он в короткостриженый затылок, – играй и пой, блудница, чтобы вспомнили о тебе.

– Чудной ты, дядя, – прошептала Амалия.

– Это не я. Это Исаия.

Ему приснился врач Антонов, наклонившийся к нему вплотную, всматривающийся в его зрачки.

Воскресным днем он арендовал красавца-рысака и подался верхом на запад. Оставил в дверях карту с пометкой. Если не воротится к понедельнику, посыльный найдет ее, а Штроб пошлет агентов.

У залива шуровали землекопы. Тарахтели к дачным поселкам конки, коляски, груженные праздной публикой. Было пасмурно, но без мокроты. Идеально для охотников и художников.

Не покойный ли отец примостился на стульчике у скошенной межи, фиксирует кисточкой косматые тучи?

Восьмилетний Адам погожим июльским полуднем наведался к отцу на пленэр. Застиг его под ивой со спущенными портками. Тетя Мэри, мамина кузина, вскриками подначивала отца, млела в объятиях, и мальчик выронил кувшин: белое-белое молоко впитывалось в черную почву.

Были зазимки, утренние морозцы уклочили листву. Колыхались по ветру рощи, живописные урочища. Зеленые озими перемежались с островками, золотистыми и красными, до липового оттенка аделаида. Над буреющим яровым жнивьем с полосами гречихи парили утки.

Пахло псиной и вянущим лесом.

Сворачивая на вертлявые проселочные дороги, Кержин постепенно удалялся от запруженного тракта.

Под обугленным остовом смолокурен отобедал лепешками на юраге.

Мысли занимал Краакен. Чертовщины было в избытке: кровосос, юродивый старик, умудрившийся бредовой болтовней внушить тревогу, чухонская деревня… Пресловутым кладом могли оказаться раскольничьи или масонские книги, беспоповщинские свитки. А что для Адама Кержина сокровище? Сны без кошмаров и мертвый убийца Уваровой.

«И Господь говорит: сделаю тебя кровью, и кровь будет преследовать тебя…»

Он спешился на берегу Вуоксы, приладил к поясу керосинку. Привязал рысака. Тут было пруд пруди березок, хилых, вскормленных болотами. Осинки накренились веточками к рыжей взвеси. Куда ни глянь, коварная топь, берлоги болотниц, замаскированные водомоины. На горизонте – песчаные гряды, вздыбившиеся корабельными соснами. Жабы квакают заунывно…

Кержин брел по пружинящему мху, сучковатой палкой щупая тропку. Налегке, будто сбегал от мира в бескрайнюю пустошь. Пару раз едва не искупался, оскользнувшись.

Деревня показалась из-за всхолмья. Два десятка домишек, сгрудившихся у реки. И действительно огородились – болотами и кочками. Случайно не набредешь.

– Краакен, – промолвил следователь, и лягушки вторили ему: краа, крааа.

Похолодало, ошпарило дымкой. Туман заклубился вихрами. Тучи пожрали солнце. И без того мрачная деревня стала поистине зловещей. Пейзаж, словно сошедший со страниц романов Анны Радклиф. Вместо руин аббатства – грозная масса каменного амбара в устье.

Прилив шипел и рокотал, лакал пробоины стоящих на стапелях суденышек.

Кержин спустился к центральной улице. Утлые срубы сгнили, бревна разварились. Избы осели, от подоконников до земли – меньше аршина. Из щелей в ветхом тесе топорщился бурьян. Крыши зазеленели сорными травами.

Кержин почувствовал каждой порой: он не один, во тьме за ставнями кто-то есть.

– Выкуси, вымя…

Он достал револьвер, зажег керосинку. Взобрался на порог калечной избы. Застонали некрашеные полы. Фонарь с усилием отталкивал мрак. Воняло тиной. Стены потускнели от желтого налета. Половицы раздались, образуя зазубренные капканы. Покоробленное меблишко – стол да шкаф – поросло бородатым илом.

В полу зияла скважина. По законам Радклиф, там должен быть склеп…

Кержин посветил фонарем. Непроизвольно отпрянул. Ожидания оправдались. В неглубоком подполе лежали человеческие кости. Череп закатился под доски, лишь белел фрагмент затылка. Грудную клетку пронзал кол, свежая влажная кора. Пригвоздил скелет к дну ямы…

Кержин взвел курок, и в тот же момент снаружи скрипнуло.

Следователь затаил дыхание. Осторожно пересек комнату. Припал к трухлявой раме.

Улица изобиловала тенями, но одна имела совершенно четкие контуры.

Из здания напротив выбрался лысый здоровяк в тесной шинели караульного. С лопатой наперевес и палками-кольями в заплечном мешке. Он поглядел обеспокоенно на сереющее небо и спешно зашагал к соседней избе.

«Попался, голубчик», – осклабился Кержин.

Выждав, он под сенью домов прошмыгнул к засоренному двору. Крыльцо прохудилось до дощатой груды. Засырелые бревна выпятились веером. В чреве избы шаркал убийца.

– Андрон Козмин!

Кряжистая фигура замерла посреди горницы.

– Вылезай.

Лопата стукнулась о пол около щетинистого пролома. За ней – пучок кольев.

Кержин впервые услышал голос солдата.

– Зря ты пришел.

Говорил Андрон, будто рот набил кашей.

– Знаешь, что это за деревня?

– Знаю, знаю. Чудес полон лес. Чудесам верим, чудесами серим. Вылезай на солнышко, друг.

Андрон встал в дверях. Он был бледен и истощен, от век расходились радиусами какие-то жильные нити, и все обличье пульсировало с ними, скукоживалось и распрямлялось. Нос напоминал формой подкову, и лысая голова казалось головой летучей мыши.

– Не навредят мне пули твои. И креста на тебе нет.

– Тебе, что же, крест жжется? – спросил Кержин, стараясь не выдать истинных эмоций, липкого будоражащего страха. Желания мчаться галопом из проклятого Краакена.

– До нутра прожигает, – сказал солдат. Под мясистыми губами, как жернова, двигались челюсти. – Я золото искал, а нашел голод. Укусила бестия.

Он поднял руку. Над костяшками алел полумесяц шрамов, точно кулак побывал в пасти хищника. Но не из-за шрамов вздрогнул Кержин. Пальцы солдата венчали узкие пластины вроде устричных створок. Когти, способные вспороть живот.

– Кто тебя укусил?

– Мертвая чухонка. Душу мою украла, где была душа – лютый голод.

Кержин вдруг понял, что солдат стоит гораздо ближе, чем раньше. И таращится алчно.

– Я за ними третий день слежу. Их здесь много. В норах спят, а по ночам мессу служат в амбаре. И поп у них свой. Я истреблю их. Каждому кол припас, сдюжу нечистого внутри. Перестану человеков губить.

Теперь солдата отделяла от Кержина сажень. Подули ненастные сиверки, набухли тучи. Избы скрипели от бешеной непогоды, ветер хлестал перепончатыми крылами.

– Не подходи! – приказал следователь.

Губы Андрона разомкнулись. Под ними скрывались острые и тонкие зубы, не звериные, как воображал Кержин, скорее рыбьи, полупрозрачные зубы мурены.

«Значит, правда», – подумал следователь и выстрелил. Кровосос прыгнул, оскалившись. Сбил с ног. Колючий дождь вспенил лужи, затараторил по крышам изб.

Кержин, придавленный громоздкой тушей, трижды пальнул в упор. Свинец прошил плоть чудовища, но не разъял хватку. Когти погрузились под ребра следователя, адская боль скрутила. Он зарычал в отчаянной попытке столкнуть