Где нет княжон невинных - Артур Баневич

Ленде снова удалось произвести впечатление на собравшихся. Дебрен с интересом следил за резкой сменой колористики лица Петунки. Золотоволосая то бледнела, то краснела, уставившись на девушку неподвижным взглядом. Збрхл недоверчиво крутил головой. Йежин морщил лоб, маясь над какой-то сложной проблемой. Но удивительнее всех повел себя Дроп.

— Рррредошка добрррая и искррренняя, — заскрипел он. — Жеррртва вообррражения. Чудовищно вррюбрренная в Прррретокарра. Виррртуаррьно ррррастрренная. Пррррекрррасная виррршепрретка.

— Чего-чего? — Збрхл присел к столу, заглянул попугаю в глаза. — Как?

— Кто дал ему пива? — попыталась усмехнуться Петунка. Не получилось. — Заговаривается, бедняга. — Она перестала улыбаться и почти враждебно спросила: — Ленда, твоя работа? Выдрессировала попугая, чтобы он всякие глупости болтал?

— Нет. — Ленда сама выглядела так же, как и Петунка: морщила лоб, в ее глазах таились неуверенность и подозрительность. — Дроп? Что ты хотел этим сказать?

Она взяла птицу в руки, повернула клювом к себе, но рук не убрала. И не ослабила нажима. Дебрен видел, как глубоко под перья вонзились кончики ее пальцев, и задумался, достаточно ли велик и терпелив Дроп, чтобы не ответить на это точным ударом клюва.

— Открроняемся от темы, — спокойно бросил представитель интеллектуальных попугаев. И добавил: — Ррренда, ты рромаешь мне ррребра. Пррошу тебя…

Она ослабила нажим. Выглядела растерянной.

— Ему нельзя верить, — пробормотала Петунка. — Он сам из Бельницы родом, так что и объективности в нем ни на грош.

— Ты из Бельницы? — В глазах Ленды на мгновение разгорелся странный огонек.

— Прррращуррры. Дррроп рродиррся в Морррваке.

— Претокар, — пояснила трактирщица, — придал Доморцу для компании его предка, вероятно, надеясь в душе заставить грифона испытывать отвращение ко всему бельницкому. Потому что попугай был горлопан и фанатик. Когда межгосударственные отношения обострились, глупый мальчишка Яровид послал в Правел посольство с объявлением войны. А поскольку объявлял ее в не слишком дипломатических выражениях, охотников пойти в послы было маловато. Ведь уже за половину этих слов послу отрубили бы голову, и любой арбитраж признал бы правоту морвацкой стороны. Поэтому отправился попугай. Голову ему не снесли, потому что никто не знал, как разрешить эту проблему с точки зрения права и при этом не попасть в смешное положение. Ну а потом попугай, которого держали в клетке, стакнулся с грифоном, сидящим в соседней, и Претокару посоветовали внести Дропа в список кураторов проклятия.

— Рррразумно, — прокомментировал потомок посла.

— Вполне, — без энтузиазма согласилась Петунка. — Претокар добился того, что проклятие перестали связывать с политикой и морвацко-бельницкой неприязнью. Ну и еще потому, что надзор был двухсторонний. Поэтому, хоть войн в те года было немало, нас здесь никто не пытался высвобождать по политическим соображениям. Скорее наоборот. Грифон то ли слишком глубоко осознавал миссию, то ли просто слишком обозлившись на хамоватого коллегу, преследовал на княжеском тракте не только купцов, но и устраивавших засады на купцов бельницких грабителей. А в военное время не пропускал и нападающих. В чем нас, разумеется, обвиняют в Бельнице.

— Милые дамы, — указал Збрхл на стоящую на стойке клепсидру. — Время уходит. Его милость Дроп справедливо заметил, что мы отклонились от темы. Стишок, которым нас порадовала коза, тоже, кстати сказать, был отклонением. Я понимаю, что некоторые неожиданно увидели княжну Ледошку, которую и по сей день называют Блудошкой, в другом свете, но Дебрену, я думаю, не важно, которая из почтенных дам более права.

Дебрен кивнул без особого энтузиазма. Проблема злосчастной княжны его интересовала, но в личном плане.

Реакция Ленды была еще более интригующей.

— Похоже на то, — посмотрела она Петунке в глаза, — что тебе известно больше. Ну что ж, я не знала проблемы в деталях.

— Я права? — уточнила удивленная трактирщица. — Относительно Ледошки? В том, что… святой она не была?

— Я читала этот стишок в детстве, — сказала Ленда официальным, отчужденным голосом. — Он произвел на меня сильное впечатление. И с литературной стороны… Но теперь вижу, что паршивка попросту солгала. Из истории Претокара и вашего рода ясно следует, что королевич считал себя крепко оскорбленным. То есть что он ее в мойне не тронул. А стих однозначно указывает на мойню.

— Ленда… — начал было Дебрен и осекся.

— Мы остановились на седьмом обвинении, — напомнила она, не глядя на листок. — Значит, осталось еще три.

— Пункт восьмой… погоди… да. В-восьмых, Претокар заявил, что ради бесчестной Ледошки здесь, в «Невинке», он растоптал любовь своей жизни. Единственную, настоящую, что покоится в могиле.

— Записала. Он, конечно, имел в виду русалку?

— Русалку. Пункт девятый: рыдания в общественном месте и при зеваках. Впервые в жизни. Кажется, он, даже будучи ребенком, не плакал, во всяком случае — при народе. А тут вдруг — слезы ручьем, истерика. У кандидата в короли.

— Готово. И десятый?

— Это я цитирую слово в слово, потому что обвинение особенно поразило Петунелу и врезалось ей в память. Королевич сказал, что перечень обид оканчивается нападением: «Того, которого вы прятали в курятнике и который чуть не убил меня и ту единственную, кою я любил, люблю и любить буду». Пункт важный, так как им Претокар обосновывал тот факт, что посадил нам на шею Доморца. Который якобы тоже из курятника вылез, как и бельницкие разведчики.

— Лицемерие, — припечатал Дербен. — Но удачное. Ну, с аргументами мы покончили. Теперь — приговор.

— Приговор, — вздохнула Петунка, — написал уже профессиональный юрист, поэтому, естественно, цитировать его невозможно, поскольку весь он — чудовищная невнятница. Говоря простыми словами, в нем сказано, что в виде наказания тракт, в дальнейшем для отличия от других именуемый княжеским, закрывается, а открывается новая дорога в пользу Претокара и Морвацкой Короны. Дабы путники, а следовательно, и доходы обходили проклятый за грехи трактир «У Петунелы». И что наказание должно действовать долго, охватывая последующие поколения, с особым уточнением их женской части. Хозяйкам же вышеупомянутого трактира не дозволяется его ни продать, ни бросить, и они должны будут сидеть здесь на заднице и терпеливо страдать, пока Господь Бог над ними не сжалится и проклятие не будет снято.

— И, конечно, забыли упомянуть, как это проклятие снимается, — сплюнул на пол Збрхл. — Насколько я знаю юристов, именно это они забыли, попугаи траханые. Не обижайся, Дроп.