Страхи мудреца. Книга 2 - Патрик Ротфусс

Чем бы ни было вызвано выражение моего лица, похоже, оно ее убедило.

— Но ты был как ласковая летняя гроза! — она стремительно взмахнула рукой. — Как танцор, только вышедший в круг!

Ее глаза озорно сверкнули.

Я это запомнил на будущее, для поднятия самооценки. И ответил слегка уязвленно:

— Ну, я ведь не совсем уж простофиля! Я читал про это в книгах…

Фелуриан захихикала, как ручеек.

— Ты учился этому по книжкам!

Она смотрела так, словно не могла решить, стоит ли принимать меня всерьез. Рассмеялась, умолкла, снова рассмеялась. Я не знал, обижаться или не стоит.

— Ну, ты тоже замечательная! — торопливо сказал я, понимая, что говорю как недавно пришедший гость, делающий хозяйке комплимент по поводу салата. — На самом деле я читал, что…

— Книжки? Книжки! Ты сравниваешь меня с книжками?!

Ее гнев обрушился на меня. Потом, не сделав паузы даже затем, чтобы перевести дух, Фелуриан снова расхохоталась, звонко и радостно. Ее смех звучал дико, точно тявканье лисы, чисто и отчетливо, как птичья трель поутру. Нечеловеческий смех.

Я снова сделал невинное лицо.

— А разве так не всегда бывает?

Я заставлял себя оставаться внешне спокойным, хотя внутренне готовился к очередной вспышке гнева.

Она только выпрямилась.

— Я — Фелуриан!

Она не просто назвала себя. Она торжественно объявила это. Как будто подняла гордое знамя, реющее на ветру.

Я на миг поймал ее взгляд, потом вздохнул и опустил глаза к лютне.

— Прости меня за эту песню. Я не думал тебя оскорбить.

— Она была прекраснее заката! — возразила она так, будто вот-вот разрыдается. — Но… «приятна и мила»?!

Похоже, это уязвило ее до глубины души.

Я уложил лютню обратно в футляр.

— Прости. Исправить я ее не смогу, пока мне не с кем сравнивать…

Я вздохнул.

— Жалко, хорошая была песня. Люди бы ее пели тысячу лет и даже больше.

В моем голосе звучало неподдельное сожаление.

Фелуриан просияла, словно обрадовавшись этой идее, но потом ее глаза прищурились. Она взглянула на меня так, словно пыталась прочесть что-то, написанное на внутренней стороне моего черепа.

Она поняла. Она поняла, что я пытаюсь использовать неоконченную песню как выкуп. Невысказанная мысль была очевидна: если я не уйду отсюда, я не смогу закончить песню. Если ты меня не отпустишь, этих прекрасных слов, которые я сложил о тебе, никто никогда не услышит. Если мне не удастся вкусить плодов, которые могут предложить смертные женщины, я никогда не узнаю, как ты искусна на самом деле.

Мы с Фелуриан сидели среди подушек под вечно сумеречным небом и смотрели друг на друга. Она держала бабочку, моя рука покоилась на гладком боку лютни. Двое вооруженных до зубов рыцарей, встретившихся взглядом посреди кровавого поля брани, и то не могли бы смотреть друг на друга так пристально.

Фелуриан медленно произнесла, проверяя мою реакцию:

— А если ты уйдешь, ты окончишь ее?

Я попытался сделать удивленное лицо, но мне ее было не одурачить. Я кивнул.

— А ты вернешься ко мне, чтобы ее спеть?

Вот тут я удивился по-настоящему. Я не рассчитывал, что она об этом попросит. Я понимал, что во второй раз мне от нее не уйти. Я заколебался, но лишь на краткий миг. Полбуханки лучше, чем ничего. Я кивнул.

— Обещаешь?

Я снова кивнул.

— С поцелуем обещаешь?

Она закрыла глаза и запрокинула голову, словно цветок, купающийся в солнечных лучах.

Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от подобных предложений. Я подвинулся к ней, привлек к себе ее нагое тело и принялся целовать ее так старательно, как только позволял мой скудный опыт. Похоже, ее это устраивало.

Когда я отстранился, она посмотрела на меня снизу вверх и вздохнула.

— Твои поцелуи — как снежинки у меня на губах.

Она опустилась на подушки, положив голову на руку. Ее свободная рука гладила меня по щеке.

Сказать, что она была очаровательна, значило бы ничего не сказать, так что я этого говорить не стану. Я осознал, что последние несколько минут она больше не пытается внушить мне желание — по крайней мере, своими сверхъестественными способами.

Она легонько коснулась губами моей ладони и отпустила мою руку. И осталась лежать неподвижно, внимательно глядя на меня.

Я был польщен. Я и по сей день знаю лишь один ответ на столь вежливо заданный вопрос. Я наклонился ее поцеловать. И она, смеясь, заключила меня в объятия.

ГЛАВА 99

МАГИЯ ДРУГОГО ВИДА

На тот момент своей жизни я заслужил себе определенную скромную репутацию.

Хотя нет, это не совсем правда. Вернее будет сказать, что я создал себе репутацию. Я сделал это целенаправленно. Я ее долго и заботливо выращивал.

Три четверти историй, которые ходили обо мне в Университете, были дурацкими слухами, которые я сам же и распускал. Я говорю на восьми языках. Я умею видеть в темноте. Когда мне было три дня от роду, мать подвесила меня в корзинке на рябине при свете полной луны. В ту ночь некая фея наложила на меня могущественное заклятье, которое хранит меня от всех бед. И оттого-то мои глаза из голубых сделались зелеными, как молодая листва.

Понимаете, я же знал, как рождаются легенды. Никто не верил, будто я и впрямь купил у демона в обмен на горсть своей собственной свежей крови алар прочнее рамстонской стали. Но ведь я и в самом деле был лучшим дуэлистом на занятиях у Элксы Дала. В удачный день я мог одолеть любых двоих соперников зараз.

И эта нить правды вплеталась в легенду, придавая ей прочность. Так что, даже если сам ты в это и не верил, ты всегда мог рассказать об этом подвыпившему наивному первогодку, просто чтобы посмотреть на его физиономию, так, для смеху. А если ты при этом сам залил за воротник пару-тройку стаканов, ты мог и призадуматься…

Так и расходились истории. И так разрасталась моя невеликая репутация — по крайней мере, в Университете.

А ведь были еще и правдивые истории. Часть моей репутации была честно заслужена. Я действительно вынес Фелу из огненного ада. Меня действительно высекли на глазах у толпы, и я не пролил ни капли крови. Я в самом деле призвал ветер и сломал руку Амброзу…

И все же я понимал, что моя репутация — это плащ, сотканный из паутины. Ерунда, детские сказки. Никаких демонов, берущих плату кровью, не существует. Не существует добрых фей, налагающих на младенцев благодетельные заклятия. И, что бы я из себя ни строил, я все равно знал, что я — не Таборлин Великий.

Вот о чем я подумал, пробудившись в объятиях Фелуриан. Некоторое время я тихо лежал на подушках, ее голова легко покоилась у меня на груди, нога была небрежно переброшена поперек моих ног. Глядя сквозь кроны деревьев на вечернее небо, я осознал, что не узнаю этих звезд. Они были ярче, чем звезды на небосводе у смертных, и созвездия тут были незнакомые.